Хватай Иловайского!

Это было последней каплей — не знаю, чего там намешали производители, но вино без предупреждения попросилось наружу. Розовый ковёр с отпечатками кошачьих лапок я испортил напрочь! На Катеньку вроде не попал, уже счастье…

— Иловайский, ты чё?!! Офонарел весь, от копыт до холки? Это что сейчас было?!

— Я… не… виноват…

— Я к нему с поцелуем лезу, а он тут рвотными массами отплёвывается! — ущипленной за интимное медведицей взревела Хозяйка Оборотного города. — Я тебя задушу собственными руками! Нет, перемажусь… Я тебя подушкой задушу!

Мне удалось упредительно поднять палец вверх, спасая хотя бы ни в чём не повинную подушку, потому как меня снова вывернуло… Господи Боже Иисусе Христе и Матерь Твоя Пресвятая Богородица, что же за яд эдакий они там, в будущем, по бутылкам разливают и беспечным людям под видом шампанского продают?!

— Негодяй, скотина пьяная, реальный подонок… — Катенька с рыка перешла на слёзы.

— У меня есть оправдание, — кое-как прохрипел я, отплёвываясь и стоя на четвереньках.

— Чего?!!

— Причём, судя по запаху, тот же самый.

— Курьер? Ты же его унёс в прошлый раз и якобы доставил своему дяде-генералу?!

— Я его… унёс, — подумав, признал я. Вкус кислой дряни на языке вызывал очередной рвотный позыв. — Но тело украли. Не знаю кто, не спрашивай.

— То я у тебя солнце, то зорька, то ещё что природное, ты ко мне по имени обращаться можешь?

— Да, ласточка моя…

— Блин, теперь ещё и птичка… — Катенька скатилась с одеяла, обошла меня за два метра и, тоже став на четвереньки, уже где-то с порога заглянула под кровать.

— Точняк, труп! Чтоб его… Иловайский, мне это дело не нравится.

— А кому оно нравится?

— Ты мне тут еврея не изображай, я те враз антисемитский погром по одной отдельно взятой папахе устрою! Весь недолгий остаток жизни будешь кипу носить с гербом Всевеликого войска донского! Мацу салом мазать и под «семь сорок» с двумя шашками плясать!

— Милая, ты уж не зверствуй…

— А ты не доводи! — вновь наливаясь багровым цветом, взревела судьба моя немилосердная.