Хозяйка замка Эдвенч

Вся она была очень разная, никаких типовых моделей. На женщинах что-то вроде верхних платьев со шнуровкой, видных в распахнутых плащах.

Я так поняла, что если шнуровка спереди, это или прислуга, или купчиха-горожанка. Под верхней одеждой шнуровки на спине не видно, но Барб еще на корабле мне объясняла, что у дворянок это как дань статусу, типа сами они не одеваются: для этого прислуга есть, она и зашнурует. Дурь какая. Здешние покупательницы все шнуровали платье спереди. Интересно, дворяне себе пленников покупают?

Зато сами эти платья поражали разнообразием.

Да и верхняя одежда сильно отличалась. Если у служанок это были брезентовые или полотняные бесформенные балахоны, вроде того, каким снабдили нас пираты - лишь бы закутаться потеплее, то у горожанок и купчих плащ – показатель статуса. У каждой обязательно капюшон, у сильно богатых с опушкой. И ткани – бархат, шерсть, замша.

Из-под верхней одежды виднелись платья, самых разных цветов с необычной отделкой: узкие меховые полоски, крупные атласные аппликации, шерстяная и шелковая вышивка, самая невероятная тесьма, ленты, кружева.

Жаль, что фасоны мне не оценить толком: видно только часть переда.

Когда пожилой мужчина возле нас спросил о кухарке, я насторожилась и начала прислушиваться к беседе. Может, это за нами? И совсем не поняла, зачем эта чернявая девица напрашивается.

Я наклонилась к Барб и шепотом спросила:

-- Чего это она? Ей-то зачем такое?

-- Так ведь муж у нее помер – зарубили на корабле его ироды эти. Она теперича вдова, получается.

А тут – купчина не бедный. Я уж точно-то не знаю, а только видать возвращаться ей и не к чему – ни мужа, ни, видать, дома. А этот, сразу видать, не бедный -- и обует, и оденет. А там, глядишь, она его в храм божий и дотащит.

-- В смысле, в храм?!

Барб вздохнула и пояснила, как несмышленышу:

-- Ежли у нее семья бы была, может, она бы и рискнула назад вернуться. И то – денег на долгое путешествие немало надобно. Да и не каждая семья примет опосля такого вот.

-- После плена?!

-- Да, миленькая, после плена.

Как там что ни случись, а виновата-то завсегда баба будет: дескать, честь не уберегла. А купчина, раз один живет – значит, вдовый, детей отделил уже. Ежли девица с умом себя поведет, то и ничего страшного. А эта, – Барб кивнула на девицу, – и вовсе не пропадет.

Хорошего настроения мне это не прибавило: видела в зеркале свою теперешнюю внешность. Не дай бог.

Подняла руку, потерла замерзший нос, и натянула чепец поглубже – от греха.