Четвертое крыло

Он вбивался в меня вновь и вновь и наконец нашел жесткий размеренный ритм, скользя губами по моей шее, пока его рука мяла мою грудь.

Я не могла думать от безумного удовольствия, пока моя спина с каждым толчком ударялась о дверцу шкафа, наполняя комнату звуком нашего совокупления и скрипящего дерева. И каждый раз лучше прежнего. Мое дыхание прерывалось. Останавливалось. Иногда я вообще забывала дышать.

«Проклятье, мне всегда будет тебя мало, да?» — произнес он, зарывшись лицом в мою шею.

«Заткнись и трахай меня, Риорсон».

А сожалеть можно и завтра.

Одной рукой я потянулась к верхнему краю шкафа, чтобы отвечать с большей силой, встречать напор его бедер, чтобы он проникал глубже, сильнее. Он стянул одну из бретелек моей сорочки — и холодный ночной воздух поцеловал затвердевший пик моего соска за миг до того, как его охватил горячий рот Ксейдена. Ощущения мелькали, кружили и сплетались, стягиваясь в тугой узел удовольствия где-то глубоко внутри меня с божественным нестерпимым напряжением.

Дверца застонала, затем с хрустом сошла с петель, и тени Ксейдена хлестнули вперед, защищая меня от падающей доски.

Никаких остановок. Остановиться уже невозможно.

— Блядь, — не сдержался он, вскрикнул и взял меня, и брал снова и снова, не останавливаясь, а потом снова развернул нас, чтобы я уперлась спиной в ткань. Но это не кровать. Это шторы у окна.

Вновь затрещала энергия от встречи наших губ — и вновь он заработал бедрами, с каждым движением болезненно затягивая узел внутри меня.

И сила… ее стало слишком много. Она обжигала, от нее кипела кровь, желая высвобождения.

— Ксейден! — вскрикнула я, выгнувшись, но в то же время вцепившись в него так, словно лишь он привязывал меня к земле.

— Я держу, Вайолет, — пообещал он, роняя рваные выдохи на мои губы. — Давай.

Через меня пронеслась молния, сверкнув так ярко, что я невольно зажмурилась. Надо мной хлестнуло жаром, тут же прогремел гром.

И я почуяла запах дыма.

— Проклятье. — Сила Ксейдена заполнила комнату, затмевая весь свет, и штора упала, но мы отодвинулись раньше, чем обожженная ткань коснулась моей кожи.

Узел удовольствия превратился в точку кипения, когда Ксейден опустил меня на пол, уложив на спину, — и наконец-то я почувствовала на себе его вес. Тени рассеялись, и вот он надо мной, его темный взгляд, сконцентрированный только на мне, — самое прекрасное, что я видела в жизни.

«Как.