Чужими мы (не) стали (СИ)

Скрипучий деревянный пол. Танцы под «Белые розы» и тусклый прожектор в паутине. Смех подвыпивших гвардейцев. Женщины принарядились в свои лучшие наряды и сбились в пеструю стайку, чтобы посекретничать. Лукавые взгляды, ожидающие приглашения на «медляк».

— Смотри, Голубев, Катька на тебя глаз положила, — Нияз лениво цедил почти что настоящий «армянский коньяк», который гнала супруга старшины из еловых шишек.

Он заметил нездоровое внимание к другу... Как Катерина начинает кокетничать, громко говорить в присутствии Роста.

Льстивые речи: «Нин, у твоего-то такие руки, что можно гвозди забивать. Синяков не оставляет?»

Воспитанная Нина покраснела и не нашлась, что ответить.

— Да пошла она, — пьяненько фыркнул Ростислав, качнувшись на ногах со стаканом «коньяка» в руке. — Я жену свою люблю, Нину. Она мой главный «актив», опора и отрада.

Только сейчас пришла мысль, что Катька могла и подслушать их нетрезвый треп.

Затаиться. А как еще побольнее ударить? Только обличив честного мужика, который дорожит семьей непременно в чем-то грязном, постыдном. В измене.

Остальное додумать можно. Сопоставить факты. Вальку — дурочку просто использовали, как инструмент мести. Знать бы подробности... Как удобно, что Разгуляевой не стало.

Как раз сегодня Бурову позвонили и доложили, чей почерк схож с письмами.

Надо было Машу предупредить. Срочно! Нияз надеялся, что удастся поговорить на улице. Ждал ее, ждал. Сигарету выкурил. Поднялся обратно на этаж. А там…

Нина! Хрупкая, нежная училка полезла в драку. Догадалась, родимая.

Буров больше не думал. Размашистыми шагами дошел до нее. Поднял, как ребенка на руки. Прижал к груди. Она только охнуть успела. Глаза на него прибавила, боясь пошевелиться.

— НУ, все, все, Нин. Она свое получит. Не стоит об «это» прекрасные руки марать,

— поцеловал в щеку; по которой текла слезинка. Вкусная. У женщины, которую он любил столько лет, соленые слезы — нектар.

— 0-0у — забулькала Катька. — И ты, Буров, туда же...