Что-то в большом городе (СИ)

Мне пиво нельзя, а водку – пожалуйста.

– Прекрасная диета!

– Мне нравится.

Марьяне казалась, что на ее лицо все же просачивается рассеянная и довольная улыбка. Дальше они ехали молча. Но за то время, которое автомобиль Германа Тамма преодолел расстояние от торгового центра рядом с домом Марьяны до паркинга в элитном жилом комплексе, где жил сам Герман Тамм, между ним и Марьяной что-то неуловимо поменялось. Неуловимо и необратимо.

***

Марьяна даже не стала скрывать свое любопытство относительно того места, где жил Герман Тамм.

Они молчали. Марьяне вдруг стало казаться, что Герман устал. По крайней мере, сейчас, в ярко освещенном лифте, его лицо казалось ей хмурым. Но ведь и в самом деле, уже вечер, причем поздний, если человек рано встал – а Герман Тамм, очевидно, встает рано – то он и в самом деле устал за этот долгий день.

Сама Марьяна усталости не чувствовала. Ее все никак не могло оставить нервное напряжение. Потому что в топку новых впечатлений постоянно подкидывали чего-то нового. Вот сейчас, совсем скоро, она увидит место, где живет Герман Тамм. Как тут успокоиться?!

– Надо же, седьмой этаж, – пробормотала Марьяна, глядя на панель с кнопками.

Герман едва слышно хмыкнул.

– Седьмое небо не обещаю. А вот седьмой этаж, ванну, халат, ужин и ром – гарантирую.

Звучит не так уж и плохо.

Квартира оказалась предсказуемо шикарной, с дизайнерской отделкой, безупречно стильная. Но она не несла никакого личного отпечатка.

– Пойдем, покажу тебе твою комнату, – Марьяна почувствовала, как с ее плеч сползает пальто.

Все-таки манеры у Германа Тамма есть. И когда он их демонстрирует – это очень волнительно.

– Это гостевая спальня, – перед Марьяной открыли дверь. – Там, за той дверью – отдельная ванная. Могу еще предложить бывшую комнату Кости, но там какие-то страшные рожи на стенах и, по-моему, до сих пор не выветрился запах табака, когда он курил дома назло мне."

"Что-то было в его словах… про «назло мне» и «запах табака» – что Марьяна вдруг подумала о том, что причина, по которой Герман выстроил такую линию по отношения к матери Кости, может быть очень веской.