За все спрошу жестоко

Даже на работы ходил, стулья строгал. И бойцы его не отлынивали от этого. Правда, сейчас он бугор в своем цеху, а Волынок – учетчик. Все у них по справедливости – и для себя, и для мужиков. Правда, вопрос еще в прошлом году подняли, чтобы от работ одного только Притыка освободили. Его свиту за счет своего труда они кормить не собирались. И ничего, лагерный смотрящий уступил. Притык так и остался бездельником, а его свиту отправили на промку. Начальник эту идею только поддержал.

Правда, Семена после этого попытались убить.

Только оправдываться Семен ни перед кем не собирался. Клеща он опустил, а смотрящего по бараку посадил на перо собственной рукой.

Может, где-нибудь на строгом режиме с него за такой самосуд спросили бы строго. Но здесь блатные при всем своем желании не могли сладить со спортивной братвой. Поэтому лагерный пахан оставил Семена в покое. Скорее всего, до поры до времени. Конфликт – он как чиряк: сначала назревает, а потом гноем вырывается наружу. И это могло случиться в любое время...

– С нами ты, Ганс, – повторил Семен. – Только зачем тебе это? Тебя же никто не трогал, жил бы сам по себе.

– Год.

– Вот и домотал бы этот год. А так в мясорубку можешь попасть. У блатных пополнение, как бы нам Варфоломеевскую ночь не устроили..."

"За последние два месяца в лагерь пришли три этапа, и полку блатных заметно прибыло. Причем это были крепкие ребята, приблатненные бойцы, что промышляли рэкетом на воле. Но в команду к Семену добавилось людей. Два долгопрудненских «быка» к нему напросились, третий казанский, четвертый тамбовский.

– А ты думаешь, я этого боюсь? Если за мной сила, то я ничего не боюсь! – хоть и не без пафоса, но вполне достойно ответил Ганс.

А через пару недель после этого случая Семена вызвал на разговор лагерный смотрящий.

* * *Стрелка состоялась в промзоне, в начале рабочего дня. Осень, холодно, дождь, но в столярном цеху сухо и тихо.