Темные удовольствия

— Я так устал слушать, как ты болтаешь своим мерзким ртом. Каждый раз, когда ты это делаешь, я становлюсь ближе к решению сделать мир лучше, избавив его от тебя, — процедил я. Я ненавидел прикасаться к ней, но держать ее на грани падения было по-своему приятно.

В ее ядовитом взгляде мелькнул страх.

— Я бы обставил это как трагический несчастный случай… споткнуться и упасть в этих туфлях было бы очень опасно, особенно на лестничной клетке. Никто бы никогда не догадался, что карма наконец-то настигла тебя.

— Беккет. Не будь смешным. Прекрати. Ты действительно думаешь, что на тебя не подумают, если я пострадаю? Ты будешь подозреваемым номер один.

— Отлично, тогда, возможно, наше прошлое выплывет наружу, и все узнают, кто ты на самом деле… насильница, больная сука, которой нравятся маленькие мальчики.

Все исчезло, кроме страха в глазах Колетт. Я так долго ненавидел ее, что чувствовал себя могущественным, видя ее ужас. Я больше не был беспомощным, растерянным подростком.

Я был мужчиной, и если я не хотел, чтобы она прикасалась ко мне, я мог остановить ее. Эта сила затопила меня. Я больше не убегал от прошлого, как это было, когда я глотал таблетки и ловил кайф целыми днями. Не игнорировал его, как делал годами.

Я встретился с ним лицом к лицу.

Колетт сглотнула и посмотрела вниз, а затем на меня.

— Если это выплывет наружу… тогда все узнают, кто ты. Жертва. Слабая, жалкая жертва… ты хочешь, чтобы так тебя воспринимали всю жизнь?

Ее слова задели за живое.

Разумеется, я не хотел, чтобы кто-то знал. В тот вечер, когда я набрался смелости рассказать отцу, самым трудным было принять стыд и вину за случившееся, смириться с тем, что он будет смотреть на меня по-другому, как только узнает обо всем. Но он никогда не смотрел на меня по-другому, потому что никогда не верил мне.

Моя рука ослабла, пока я раздумывал, не столкнуть ли ее. Сделай это.

Колетт снова заговорила.

— Все будут видеть в тебе жертву.

Они будут гадать, что ты сделал, чтобы это произошло… что, если ты сам попросил об этом, а потом передумал. — Она ясно видела нерешительность на моем лице.

Она должна страдать за то, что сделала. Она должна истекать кровью. Я видел это так ясно теперь, когда перестал убегать. Но разве Колетт не права? Готов ли я к осуждению в глазах людей, когда обо всем станет известно?

— Ты насильница, Колетт. Растлительница детей. Все должны знать.