Спят усталые игрушки

Район отдаленный, дом не престижный, да и стои́т по-дурацки, ни подъехать, ни подойти. Но мне плевать, лишь бы от всех иродов подальше, одной жить с дитями…

– Тысяч тридцать отдали?

Стрелочница всплеснула руками.

– Двенадцать! Повезло так повезло!

Я нагло вытащила сигареты и, не обращая внимания на чихающего ребенка, вслух прикинула:

– Двенадцать квартира, тысяч пять-шесть мебель, ну еще тысячи две туда-сюда ушло… Сколько же денег лежало в конверте?

Люся переменилась в лице. Побелела так, что даже губы превратились в светлые полоски.

– Вы… знаете?

– Конечно, – успокоила я ее.

Стрелочница рухнула на колени и, вытянув вперед дрожащие руки с обломанными, никогда не видевшими маникюра ногтями, завыла:

– Не губите, не губите, не губите!..

Я брезгливо поджала ноги и приказала:

– Заканчивайте цирк и быстро рассказывайте все по порядку.

Но Люся, как все истерички, уже вошла в раж. Головой с плохо покрашенными волосами она принялась биться об пол, без конца, на одной ноте, крича дурниной:

– Не губите, не губите!.

Ребенок наморщился, разинул рот и завопил. Из маленького носа потекли сопли, личико отчаянно покраснело. Не знаю почему, но вся сцена вызвала у меня только чувство брезгливости. Интересно, долго они оба намерены орать?

Младенец финишировал первым. Поняв, что никто не собирается его успокаивать, он всхлипнул и на четвереньках пополз в комнату. Люся продолжала выть. Очевидно, она устала стоять на коленях. Потому что теперь сидела на полу, раскачиваясь, как китайская безделушка.

Наконец, издав последнее крещендо, стрелочница заткнулась.

– Люся, – строго сказала я, – выбирайте. Либо прямо сейчас иду в милицию и сообщаю о краже, либо рассказывайте мне правду, и оставим все, как есть.

Хозяйка утерла нос подолом юбки и с надеждой переспросила:

– То есть как оставим?

– Просто сделаем вид, что не знаем, как вы присвоили деньги, и живите себе дальше, как жили…

Стрелочница кинулась ко мне:

– Дарья Ивановна! Родная!!!

Если что и переношу с трудом, так это объятия посторонних людей.

– Выкладывайте!

Люся села на табурет и начала самозабвенно каяться.

Мать ее алкоголичка со стажем, отца Люсенька не знала. Клавка нарожала девять детей, абсолютно никому не нужных. Люся – старшая, и досталось ей по первое число. Все нехитрое домашнее хозяйство мать свалила на плечи семилетней девочки.