Силиконовая надежда

Мажаров привез меня назад в палату, где, разумеется, уже не было Одинцова и его букета, и я вздохнула с облегчением. Теперь у меня есть время все обдумать и сделать пару звонков.

Первым, кому я позвонила, был Сева. В двух словах я объяснила ему, что мне нужно, и он пообещал как можно скорее попытаться решить этот вопрос. Мне же оставалось только ждать – больше я ничего не могла. А вот что делать, если не получится то, что я задумала… Других вариантов пока не находилось.

Примерно через час я услышала топот в коридоре, женский плач, срывающийся в истерику, и мужской раздраженный голос, произнесший:

– Да оставьте вы меня в покое! И не надо мне звонить, понятно? Меня это все больше никак не касается!

Похоже, что-то произошло, но встать и пойти в коридор сил не было, я здорово напряглась сегодня и с Павлом, и потом, обдумывая план действий, так что удовлетворить свое любопытство я не могла.

– Аделина Эдуардовна, вы не могли бы поговорить с пациенткой? Не могу дежурному врачу дозвониться, а там истерика.

– Да, вези.

Наверное, это все-таки была не очень удачная идея – лежать здесь после операции, невозможно перестать быть врачом, невозможно не вникать во все и отказывать персоналу в просьбах.

Женя вновь привезла кресло. Определенно, я скоро привыкну к нему и перестану передвигаться самостоятельно…

– А что случилось-то? – спросила я, когда Женя повезла меня по коридору.

– Да тут пациентку одну жених бросил, представляете? Есть же такие сволочи – видит же, что человеку и без того плохо, а он еще и добивает. Мог просто не приезжать.

Как только открылась дверь палаты, я сразу поняла, о ком речь. На кровати лежала бывшая девушка Мажарова, кажется Виктория, и, закрыв подушкой лицо, рыдала в голос. Женя перехватила мой взгляд и развела руками:

– Ничего слышать не хочет. Предупредили ведь – нельзя плакать, придется снова повязки менять, но что тут сделаешь…

– Вика, послушайте меня, – произнесла я, подкатываясь ближе к кровати.