Пружина для мышеловки

Шурик сдвинул вместе указательный и средний пальцы и развел их в стороны. Значит, разделяемся. Ладно, хозяин – барин. Мне своим умишком участкового не понять тонких соображений следователя.

Едва господин Аргунов вошел в комнату, мне сразу стало не по себе. Всяких людей я повидал, и веселых, счастливых, и раздавленных горем, и просто расстроенных и озабоченных. Но таких, как появившийся на пороге мужчина, видеть приходилось нечасто. И, как правило, с ними потом происходило что-нибудь нехорошее, словно печать какая-то на них уже стояла, печать еще не принятого страшного решения и мерцающий, пришедший из близкого будущего свет непоправимого несчастья.

Прямо с порога он уставился на Шурика Вилкова недобрыми глазами и немедленно кинулся в атаку.

– Это опять вы? Ну сколько же можно? Вы меня уже допрашивали, и я вам все сказал. Никакого Забелина я не знал, и к его смерти не имею никакого отношения. Я даже фамилии этой не слышал.

Жанна Васильевна вскинула руку в предостерегающем жесте.

– Это насчет Славика, Лева.

Аргунов нахмурился.

– А при чем тут Вячеслав? Вы же расследуете убийство какого-то Забелина.

– И покушение на жизнь вашего друга Ситникова тоже расследую я, – спокойно ответил Шурик. – Так что вам придется потерпеть мое присутствие и ответить на наши вопросы.

Лицо Аргунова налилось краской, и я испугался, что его вот-вот хватит инсульт.

– Тоже вы? Значит, это по вашему указанию меня не пускают в палату к Вячеславу? Что вы себе позволяете?! Почему я не могу поговорить со своим другом? Почему я не могу его навестить? Что это за произвол?! Врач мне сказал, что Вячеслав в тяжелом состоянии, но в сознании, и с ним можно разговаривать, а ваш человек, который там сидит возле палаты, не позволил мне войти.

Шурик Вилков был из тех людей, которым вообще никогда не бывает стыдно, в особенности если речь идет о расследовании убийств, о чем он и не замедлил сообщить разбушевавшемуся Льву Александровичу. Я исподтишка разглядывал Аргунова, и мне показалось, что весь его гнев – не более чем игра, показуха, призванная спрятать от постороннего взгляда тяжелое угрюмое безразличие.