Останься со мной

— И о том, что твой брат работает в службе безопасности, тоже знаю, — добиваю ее, — и о том, что он искал Леру, прикрываясь липовым удостоверением, тоже.

Она тяжело опускается на край кровати, отсутствующим взглядом смотрит в стену и криво усмехается:

— Узнал, значит.

— Жду объяснений.

Снова усмешка:

— Перебьешься, Демид.

— Хорошо.

От моего невозмутимого согласия она вздрагивает, словно ударил, и съеживается, но продолжает упрямо молчать.

— Если думаешь, что папаша поможет выкрутиться, то ошибаешься.

Ему свою шкуру пора спасать.

Эля прекрасно знает, что против меня никакой папаша не поможет. Вместе с ним и закопаю.

— Да пошел он, — цедит сквозь зубы, — можешь, хоть на кол его посадить. Мне плевать.

Не играет. В глазах проскакивает такая искренняя ненависть, что не остается ни малейших сомнений — с дочерними чувствами тут беда. Тем больше поводов для вопросов.

— Брата тоже на кол сажать?

В этот раз дергается, не удержав равнодушную маску:

— Как хочешь.

— Ты даже не представляешь, насколько хочу.

За шпионство и вторжение в частную жизнь по статье пойдет. С надеждами найти когда-нибудь хорошую работу — может распрощаться. Сейчас мои люди пробьют всю подноготную, вплоть до того на какой горшок ходил в детском саду. Уверен, найдется еще много интересных фактов из его биографии, благодаря которым отправится в долгосрочную поездку на курорт строго режима.

Эльвира наконец смотрит на меня. В упор. В глазах такая горечь, что словами не передать:

— Почему мне так везет на сволочей? Не знаешь?

— Давай без лирики.

Сама расскажешь или мне копать?

Она знает, что шансов сбежать и выкрутится без потерь у нее нет, поэтому обреченно вздыхает:

— Что именно тебя интересует, Барханов? Пароли, явки?

— Смысл. Меня интересует исключительно смысл всего этого. Что за семейный подряд за мой счет?

— Нет никаких семейный подрядов. Есть ублюдок папаша со своей идеей фикс.

Все интереснее и интереснее.

— Подробности, милая."

"Последнее слово — жестко и с издевкой.

И плевать, что у нее от обиды дрожат губы, руки и вообще вся она, как осиновый лист на ветру. С эмпатией у меня плохо, тем более к тем, кто гадил.

— Живей!

Острый взгляд в мою сторону. Такой колючий, обжигающий, что хочется оскалиться и зарычать в ответ.

В этот момент я понимаю одну очень странную и совершенно очевидную вещь:

— Ты же меня терпеть не можешь…

— А за что тебя любить, Барханов?

Глава 22.2

Глава 22.