Личное дело женщины-кошки

Эвелина стала пить лекарства и потеряла сон. Поздно ночью она, маявшаяся в постели, поднялась, распахнула окно и стала смотреть на буйно цветущие астры. Стояла ранняя, очень красивая осень, пациенты давно спали, двери корпусов были хорошо заперты, и Казакова не ожидала никого увидеть.

Вдруг среди кустов промелькнула тень, а в полнейшей тишине послышался хруст гравия, которым были посыпаны дорожки."

"Эвелина начала вглядываться вдаль, несколько раз за ночь территорию проверяют охранники, их всегда сопровождает собака.

Эвелина Лазаревна испугалась, на ночь привилегированная пациентка оставалась одна. Зоя, сделав ей укол, уходила спать, флигель тщательно запирался. Анна вела себя тихо, никаких дебошей не устраивала, крепко спала под воздействием лекарств, ее физическое состояние не внушало тревоги, поэтому директриса не волновалась о подопечной.

Казакова живо оделась и побежала во двор.

Дверь домика оказалась заперта, но у Эвелины имелись свои ключи, она отперла замок и решительно сказала:

– Есть тут кто? Немедленно отвечайте! Иначе охрану вызову!

Раздались шаги, и из палаты в коридор вышла… Зоя.

– Что случилось, Эвелина Лазаревна? – удивилась она.

– Это ты? – поразилась директриса.

– А кто ж еще? – пожала плечами Килькина.

– Почему не ушла домой? – недоумевала Казакова.

– Анне не по себе весь день было, осень на дворе, обострение началось, – спокойно пояснила Зоя, – вот я и решила тут прилечь. Я иногда так делаю, если больная беспокоится.

– Не знала, что ты порой ночуешь на рабочем месте, – протянула Эвелина.

– Зачем вас ерундой грузить, – не растерялась Зоя, – дело рутинное, я за Анну отвечаю, хорошо ее знаю, понимаю, когда надо особую бдительность проявить.

И тут из комнаты послышался звон. Опередив замешкавшуюся Зою, Эвелина влетела в палату, увидела мирно спящую Анну, разбитый стакан на полу и фигуру, аккуратно собиравшую осколки.

– Это кто еще здесь? – оторопела директриса.

– Настя, – после легкого колебания ответила Зоя.

Девушка встала и промямлила:

– Здрассти.

В комнате горел ночник, в полумраке лицо Насти было плохо различимо.