Я тебя поймаю

Это не Сева… нет! Моя единокровная сестра Эллен.

— Тай, — тянет в трубке. — Ты где, систер?

Оглядываюсь по сторонам.

— На Елисеевской, — хмыкаю как папа в трубку и добавляю, осматриваясь по сторонам. — В розовом зале. А вы где?

— У родителей в спальне, — всхлипывает Ленка. — На кровати валяемся…

— Хлоя не любит…

— У нас форм-мажор. Иди к нам. Что ты там одна бродишь?

Не долго думая, из дедовой половины перехожу на другую. Быстро проходу через серо-голубую гостиную мачехи и, зайдя в спальню отца и Хлои застываю на месте.

— Вы с ума сошли, — пеняю я сестрам, лежащим на белом шелковом покрывале. — Мать вас убьет.

— Нам плохо, — вздыхает самая младшая. Мадлен. Трясет такой же рыжей шевелюрой как у меня и, подвинувшись предлагает.

— Ложись и ты, Тай…

Устраиваюсь между Мадлен и Шарлен. Закрываю глаза, стараясь совладать с глупыми страхами.

— А если папа с мамой умрут? — озвучивает мои опасения Эллен. Тяну к ней руку через среднюю сестру и крепко сжимаю пальцы.

— Папа выкарабкается, — говорю твердо.

— Ты думаешь? — вздыхает Мадлен, приподнимаясь на локте.

— Уверена, — киваю я и по очереди смотрю на каждую из трех Ленок. Только папа с его чувством юмора мог назвать так дочерей. Мад, Шер, Эл и Тай — прекрасная компания!

В кармане снова пиликает сотовый и мы, вчетвером, подскакиваем на кровати.

Отец! Ой, мамочки! Отец! Слава тебе, Господи!

— Да, папа, — радостно блею в трубку.

Говорю, а у самой из глаз текут слезы. Пытаюсь не всхлипывать.

— Сейчас включу на громкую связь. Мы тут все ждем о тебе вестей!

— Кто это мы? = хрипло и слабо осведомляется отец. — Ты вообще где, Таисия?

— В Париже, пап! Сегодня прилетела. Мы тут все вместе. Твои дочки!

— Ленки? — сипло смеется отец и слегка закашливается. — Вы опять у нас в спальне валяетесь?

— Папа! — начинают в разнобой вопить сестры.

— Цыц, куры, — тихо прекращает гвалт отец и снова обращается ко мне.

— Меня крестная с Мишелем забрали, пап. А Сева пропал, — всхлипываю я. Ловлю на себе заинтересованные взгляды сестер и тут же слышу отцовскую отповедь.

— Прекрати реветь, дочка. Если твое, то никуда не денется. А если денется, так и не твое.

«Чудесная философия, — думаю я, вместе с сестрами убирая из комнаты следы нашего пребывания. Бреду к себе и, плюхнувшись на кровать, утыкаюсь носом в подушку.