Горец

Да, я не собиралась рожать и возиться с младенцем, но тут вполне самостоятельный ребенок, большой, ночью спит, сказать пару слов сможет, что ему нужно.

— Хадя не говорит, — голос ровный, но у меня слишком музыкальный слух, я слышу горечь.

— Сколько ей лет?

— Четыре.

— Ну бывает, заговорит чуть позже, — без понятия, почему такой большой ребёнок не говорит, поэтому стараюсь многое понять по безмолвию Давида. Судя по всему, он не собирается меня посвящать в причины молчания своей дочери.

— Она глухая? — вспоминаю, как девочка не реагировала на крики людей, когда нас окружили, только стискивала ткань платья и смотрела на меня осознанным взглядом.

— По аудискринингу слух есть.

— Если слух есть, значит она слышит звуки, может разговаривать…

— Она не говорит, — раздражается Давид, встает с кровати и подходит к окну.

— Это с рождения?

— Нет, — хочется его треснуть. Тяжелым. Ну вот чтобы у него прям звон в голове был от удара. Бесячий, вредный. Почему нужно все вытаскивать из него клещами? Я терпеливо жду продолжения, но Давид словно воды в рот набрал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как вы её понимаете?

— Она берет кого-то за руку и показывает, что ей нужно.

— Умная девочка. А мама где? Умерла? — я искренне сочувствую малышке. Такая крошка, а уже без родителей. Папа в работе, мама…

— Мама жива, — ммм, тогда почему девочка живёт у бабушки отца, а не с мамой? На этот вопрос я ответа не получаю, в комнату входит бабусик с ласковой улыбкой, неся поднос с чайником.

— Вы так добры, Тамара… — бля, как её там.

— Называй меня просто бабушка Тамара, — ой, вот это поворот в сюжете. Я как-то морально не готова к такому развитию. Что мне сейчас следует изобразить? Растерянно смотрю на Давида, но там никакой реакции. Я, наверное, сейчас от счастья должна плясать и петь.

Бабулик ставит поднос на прикроватную тумбочку и наливает в чашку чай.