Горец

Теперь прошу тебя оставить меня с Аленой наедине.

— Это я предложила поехать в Москву, когда она сказала о приеме, а ты отказывался даже выслушать. И поехать толпой в столицу — это тоже моя идея.

— Я тебя услышал.

— Девочка очень хотела помочь Хаде. Ты посмотри, как она болеет твоим ребенком, словно это ее дочь, родная кровиночка!

— Я понял, — сначала в одну сторону, потом в другую сторону нагибает голову, без каких-либо эмоций смотрит на бабушку.

— Давид… — сколько же в голосе отчаянья, что я начинаю понимать насколько дело дрянь и начинаю сильно нервничать, прикидывая в уме все сценарии развития ситуации.

— Она не виновата, — уже у двери бабушка все еще пытается донести до внука правду, он смотрит в окно, даже ухом не ведет. Тяжелый вздох, как только закрывается дверь, Давид устремляет на меня пристальный взгляд с нотками отчуждения.

— Ты готова на все, если что-то идет не по-твоему. Пойти против моего слова, подорвать мое доверие к себе. Ради чего? Ради сомнительной консультации какого-то специалиста из Москвы? Знаешь, что я почувствовал, когда раскрылась правда? Опустошение. Все, что делал для тебя, это оказывается совсем для тебя ничего не значит. Крылья, которые только что выросли за спиной, безжалостно обломали, — у меня ком в горле от его слов, от его блестящих глаз.

— Давид… — подрываюсь с кровати, но он останавливает меня выставленной вперед ладонью.

— Вы улетели, я пришел на работу и понял, что не хочу быть без вас, хочу с вами. Я перенес встречи, совещания, отменил важные телефонные разговоры, купил билет… и тут мне звонит Анна Сергеевна. До вас из клиники о подтверждение визита не дозвонились, вот она интересовалась, улетели ли вы в Москву или нет, — из груди вырывается смешок, на губах горькая улыбка.

— Понять и простить, — пытаюсь шутить, но выходит совсем жалко. Давид трет пальцем глаз, потом переносицу. Выглядит уставшим и каким-то потерянным. Я хочу его обнять, но чувствую, что ему сейчас это не нужно. А нужно будет потом? Не знаю.