Горец

Я залечил раны, вновь стал ощущать трепет в груди. Ты моя персональная Вселенная, моя Муза, мое вдохновение. Ради тебя я готов свернуть горы, готов делать все, чтобы тебе было со мной хорошо. Я теперь уверен, что вместе мы пройдем любые преграды, ты всегда будешь рядом со мной, за моей спиной, моя опора…

— Давид, — ком в горле мешает говорить, именно сейчас совесть так некстати решает подать голос. Прикладывает палец к губам. Против воли из глаз текут слезы, Давид осторожно их стирает.

— Ален, я действительно люблю тебя. Я теперь с радостью возвращаюсь домой, зная, что меня ждут. Раньше думал, что пробелы, которые не заполнил брак с Миланой, так и останутся пробелами, но ошибся… Ты заполнила меня до краев своей любовью, своей добротой. Теперь у меня есть смысл. Тише, — вновь не позволяет мне открыть рот, а признания рвутся наружу, понимаю, что потом будет поздно, потом эта чаша хрупкого доверия даст трещину.

— Давид… — сама замолкаю. Вдвоем обращаемся в слух.

— Не спится? — приседает перед дочерью, обнимает за плечи. — Хочешь с нами спать? — Хадя смотрит на меня, я улыбаюсь. Она кивает головой. Давид подхватывает малышку на руки, несет к кровати.

— В тесноте да не в обиде, — сначала Давид чмокает дочку в лоб, потом я.

* * *Кто-то настойчиво звонит в дверь. Я тру глаза, смотрю на будильник. Девять. Поворачиваю голову, Хадя прижимается к отцу, тот спит. Еще раз звонок.

— Что? — сонно вскидывает голову Давид, прислушиваясь. — Скок время?

— Девять.

— Сегодня вторник.

— А ты разве не на работу?

— Мне к двенадцати, — трет переносицу, осторожно отодвигается от дочери. Встает с кровати, я тоже. Идем в прихожую. Прислоняюсь к дверному косяку, скрестив руки на груди.

— Бабушка? Папа? Мира? Эээ и Аслан? — Давид выглядит чрезмерно удивленным, я изображаю удивление. Мини-делегация вваливается в прихожую.

— Ты бы хоть оделся, — бурчит бабулик, приветливо мне улыбнувшись, как только замечает.