Госпожа страсти, или В аду развод не принят

Идем, сейчас пацаны будут.

– Женя, ты мне не нравишься…"

"– Ты мне – тоже, – заверил Хохол, не желая развивать эту тему дальше. – И вообще – перестань меня доставать, я и так еле держусь, чтобы твоему мажору в морду не заехать, вот-вот сломаюсь.

– Только попробуй! – прищурив глаза, пригрозила она. – Я превращу твою жизнь в кошмар.

– Ты и так превратила ее в кошмар, Коваль, сам не пойму, почему я до сих пор с тобой, – вздохнул он, доставая из кармана дубленки сигареты. – Видно, привык, страшно оторваться.

И куда я пойду? Но мне просто ножом по сердцу, когда я его рядом с тобой вижу, – вдруг признался он, сделав пару затяжек. – Я и не знал, что так бывает. – Он отшвырнул окурок и повернул Марину к себе лицом: – Почему все так? Почему ты ушла от меня? Ведь я под ноги тебе стелиться готов, Коваль, только скажи… – Хохол прижал ее к себе и лихорадочно начал целовать лицо. – Родная моя, киска моя, зачем ты это сделала? Ведь он все равно уйдет от тебя, посмотришь – это не его жизнь, он мажор и им останется, никогда он не поймет тебя, никогда…

– Не надо, Женя, – она осторожно освободилась от его рук и отошла в сторону.

– Ты делаешь только хуже… Смотри, вон пацаны едут, – Марина указала рукой в черной перчатке на приближающийся ""Хаммер"".

…""Парадиз"" был завален снегом и напоминал картинку из журнала – чистый, ухоженный поселок, аккуратные дома, кованые решетки заборов, охрана у каждых ворот.

Во дворе носились по снегу три здоровенных ""кавказца"", с рычанием валяли друг друга, покусывали и лаяли. Завидев въезжающие машины, все трое кинулись к ним, прыгая рядом и упираясь в стекла лапами. Коваль побаивалась собак, хотя Хохол нередко запрягал кого-нибудь из них в санки и катался по двору, приглашая и ее, но Марине подобное развлечение доверия не внушало – у всех троих в жилах текла и волчья кровь, и кто мог поручиться, что в животных не взыграет кровь предков…

На крыльце стоял Егор, курил свою сигару, небрежно набросив на плечи дубленку.

Когда Марина вышла из машины, велев Хохлу привязать собак, муж недовольно скривил лицо:

– Опять в трауре? Ведь просил тебя – не крась больше волосы!

Ей вдруг стало так обидно, что она едва не заплакала – никогда прежде Егор не позволял себе высказывать вслух недовольство ею, да еще в присутствии охраны.