Госпожа страсти, или В аду развод не принят

Швырнув в угол спортивную сумку, он кинулся к Марине так, словно не видел больше года:

– Киска моя, ну, как ты? Почему у нее глаза мокрые, она что, плакала? – грозно спросил он у Ветки, заметив слезы. – Я тебя спрашиваю – она плакала, что ли?

– Женя, не ори, никто не плакал, – отбояривалась Ветка, стараясь не смотреть ему в глаза. – Я кондиционер включала, от холодного воздуха всегда глаза слезятся. Ты дома был? Колька с Виктором Иванычем как? – быстренько перевела стрелки подруга, чтобы не дать Хохлу развить тему.

– Нормально. Отец сюда все рвется, но пока не надо ему, пусть она хоть немного в себя придет. Если хочешь, можешь ехать. – Он сбросил майку и снял кобуру с пистолетом. – Жарко, черт… Ну что, киска, поцелуешь меня? – Совершенно не обращая на Ветку никакого внимания, он наклонился к Марине, и та послушно приоткрыла губы для поцелуя. – Вот и молодец. А я тебе книжку привез, читать буду. – Он достал из сумки сборник японских пятистиший, которые Коваль частенько читала вслух на ночь.

– Ты разве буквы знаешь? – вздернула бровки Веточка, не удержавшись, чтобы не подколоть Хохла.

– Прикинь, я еще и расписываюсь не крестиком, – отпарировал он, и оба захохотали. Марина тоже улыбнулась, глядя на их довольные лица. – Все, Ветка, езжай домой, спасибо, что подменила меня.

– Жень, ну, какое спасибо, ты что? Это моя единственная подруга, как я могу не приезжать? – укоризненно сказала Ветка, собираясь уходить. – Я завтра приеду, если что-то нужно, позвони, хорошо?

– Да.

Она поцеловала Коваль, небрежно чмокнула в щеку Женьку и упорхнула.

Марина снова закрыла глаза и задремала, устав от избытка эмоций. Хохол закрыл жалюзи на окне, чтобы яркий свет не мешал ей спать, а сам подвинул кресло поближе к кровати и опустился в него, вытянув ноги. Взял книжку, брошенную перед этим на тумбочку, и погрузился в чтение японских пятистиший. Коваль не спала, просто дремала, прикрыв глаза, и сквозь эту дрему слышала, как он бормочет себе под нос:

– Любила ль, нет ли она меня, – не знаю…

Только образ ее, в повязке драгоценной, все время передо мною…

Сука, и повязка не драгоценная, а марлевая, и не любила она меня никогда, да и по хрену это, лишь бы поправилась.

– Он перелистал несколько страниц и снова углубился в текст, а Марина не выдержала и фыркнула, возмущенная таким вольным общением с древнейшим искусством. – Ты чего, киска? Смешно? Ну, смейся, это хорошо. – Он погладил ее по руке, поправил одеяло, чуть сползшее с плеч.