Есенин: Обещая встречу впереди

Теперь кое-кто может сказать, что Есенин был запутан нечистым, а пророчества его обернулись кошмаром.

С коня упал, голову разбил… Оглянулся — а вокруг цирк, все хохочут.

Так было? Нет?

Рискнём ответить: мы слишком малый срок прошли, чтобы быть столь уверенными.

Есенинская правота на новом повороте земной оси может высветиться и засиять.

Ничего не потеряно.

Другое дело, что златовласый юноша двадцати двух лет взял на себя груз неподъёмный.

За такую вовлечённость и чистоту неизбежно приходится платить.

Отворили ему не голубые двери дня, а жилы голубые на руке.

* * *

В том же 1917-м — когда ветры сияли и льды трещали, когда сердце колотилось и глаза были распахнуты, — откуда-то, подспудная, вновь явилась та же тема, о которой вроде бы всё высказал ранее:

Свищет ветер под крутым забором,

Прячется в траву.

Знаю я, что пьяницей и вором

Век свой доживу.

……………………….

Верю я, как ликам чудотворным,

В мой потайный час

Он придёт бродягой подзаборным,

Нерушимый Спас.

Но, быть может, в синих клочьях дыма

Тайноводных рек

Я пройду его с улыбкой пьяной мимо,

Не узнав вовек.

Не блеснёт слеза в моих ресницах,

Не вспугнёт мечту.

Только радость синей голубицей

Канет в темноту.

И опять как раньше с дикой злостью

Запоёт тоска…

Пусть хоть ветер на моём погосте

Пляшет трепака.

Перед нами — не просто повторение сюжета стихотворения трёхлетней давности, 1914 года, о том, как автор этих строф однажды пройдёт мимо, не узнав Христа. Это — расширенное и уточнённое пророчество, удивительным образом отражающее ещё не написанные, не прожитые, не задуманные стихи.

Здесь появляется тема «пьяницы и вора» (до построенной на ней «Москвы кабацкой» оставалось ещё пять лет.)

Здесь уже «свищет ветер» (классическое стихотворение 1925 года начинается с тех же слов: «Свищет ветер, серебряный ветер…»).

Автор сообщает: разлуку с Христом, богооставленность я не переживу.

Характерно, что в этих стихах он Христа проглядит оттого, что пьяный, хотя в 1917-м почти не пил, пристрастия к спиртному не имел и до начала его пьянства оставалось как минимум года четыре.

Это будто бы и не стихи, а форточка в будущее — тот самый ветер распахнул и дал всё увидеть: тоска давит, ветер танцует на неизбежном погосте.

Всё себе предсказав, Есенин как заговорённый пошёл к этому состоянию и настиг его.

В предчувствии погоста попросил как о великой милости только об одном:

…Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.