Днк, или Верни моего ребёнка!

По спине медленно стекла капелька холодного пота…

Если он сейчас не поймёт меня, не пойдёт на встречу, то лучше пусть сразу убьёт…

Северский долго смотрел на меня, в мои глаза пронизывающим, острым и беспощадным взглядом.

Лицо его сохраняло неподвижную и скучающую маску. Профессионал. Ни один мускул не дрогнул, ни единым жестом не выдал он своих ощущений, эмоций и чувств, словно и не человек вовсе, а ледяная глыба…

Медленно, с грацией хищника, он поднялся со своего кожаного кресла, убрал свои сильные и холёные руки в карманы брюк и повернулся к окну, за которым шёл мокрый снег.

— Что вы хотите услышать от меня? — неожиданно спросил Северский, стоя ко мне спиной. А голос – сухой, безэмоциональный.

Громко сглотнула и, сжав руки в кулаки, что ногти оставили кровавые следы, тихо произнесла:

— Я… хочу… очень хочу… вернуть своего сына.

Каждое слово давалось мне с титаническим трудом, будто это были и не слова вовсе, а ржавые гвозди, которые я садистски вонзала в сердце этого волевого мужчины.

— Простите меня, хоть я и не виновата. Я жила всё это время как в аду. Прошу вас, Дмитрий Мстиславович, верните мне моего ребёнка.

Он вдруг хмыкнул и обернулся ко мне. Прошёлся взглядом по моей фигуре и кажется, отметил всё: осунувшееся и усталое от горя лицо; блеклые волосы, собранные в обычный хвост на затылке; отсутствие маникюра; недорогую одежду и обувь…

Северский снова посмотрел мне в глаза – долгим взглядом и спросил:

— Кто ещё слышал эту… этот рассказ?

Пожала плечами.

— Только я.

Он кивнул и снова задал вопрос:

— Сколько вам лет, Светлана?

— Тридцать… — ответила, не раздумывая, не понимая, к чему этот вопрос.

— Дети есть? — снова вопрос.

— Нет, — мой ответ и я чувствуя, как тело сковывает ещё сильнее. Напряжение внутри меня уже почти звенит.

И вдруг, он задал вопрос, на который я также быстро дала ответ, и это было моей роковой ошибкой.

— Это единственная запись?

— Да.

Едва ответ слетел с моих губ, как я тут же поняла свою глупость.

Северский же никак не отреагировал, не показал то, чего я ожидала увидеть – облегчение, что запись единична.

Он просто взял диктофон и раздавил в своей огромной ладони.

Моё сердце пропустило удар.