Будьте моей семьей

Да и все поймут и увидят…

– Пусть увидят и поймут, – из чистой вредности лениво возражал Артем, засыпая.

– Пусть, – согласилась с ним Арина, поцеловала легким прощальным поцелуем уже заснувшего мужчину и тихо вышла из комнаты.

Красногорский проснулся с чувством потрясающе приятной истомы и отголосками полного мужского удовлетворения во всем теле.

А что бы ему этого не чувствовать?

То, что было у них с Ариной, это… Да охренительно у них было! Чистый, фантастический улет!

Артема проняло так, что он до сих пор ощущал сладкое послевкусие последнего их оргазма в чуть гудящих той самой приятной усталостью мышцах.

Но эротические мечты Красногорского ощутимо притушило, когда он вспомнил о своем ночном откровенном признании про внезапно пробудившиеся сильные отцовские чувства к Матвею.

Вот на кой, спрашивается, разоткровенничался, досадовал он. Что его пробило-то на откровения? Он и самому-то себе до конца не мог объяснить, что с ним случилось и почему так произошло, и приноровиться к этим чувствам пока не успел, а взялся, видишь ли, признаваться Арине.

Но даже эта досада на самого себя не смогла притупить ощущение потрясающего послевкусия, которое наступает только после по-настоящему классного секса.

А их с Ариной секс не был просто классным. Это было… да хер знает, как офигительно это было!

Ладно, надо выбираться из постели, вон доносятся звуки давно проснувшегося дома, да и поселка в целом.

Кстати, а это сколько же у нас времени? Ого! А ничего он так, не хило соснул, наверное, самым последним встанет.

Оказалось, нет, не последним, буквально за десять минут до него в кухню пришла Арина, проснувшаяся ненамного раньше Артема.

Старшие дамы даже и мысли не допустили будить их обоих, посчитав, что молодежь так умаялась «отдыхать» в том аквапарке, что пусть себе спят сколько угодно, хоть до утра понедельника. К тому же где же еще и отдыхать напряженно работающим людям, как не на даче?

Артем с Ариной завтракали, заговорщицки обмениваясь красноречивыми взглядами и улыбками, когда считали, что на них никто не смотрит.