Всё начинается со лжи

Но я этого не сделал, и она вдруг шагнула назад, словно не тогда на мосту, а именно сейчас, только что я сказал, что мы расстаёмся.

— Но ты же передумал четыре года назад, — хмыкнула она. — Откуда ты тогда приехал? Из Сочи? И тоже был весь такой на разрыв, в глазах тоска, в груди боль. Вещи собрал. Тогда я тоже думала: всё! Ушёл. К ней. Кем бы она ни была. А ты ничего, потаскался, вернулся, — она потянулась носом к мордашке собачонки, словно разговаривала не со мной, а с ней. — Потом обещал жениться, клялся отцу, что твои слова ничто не изменит.

И вдруг тоже передумал. Да, Пуся? И снова в глазах тоска и тот же голод, — она подняла ко мне лицо. — Мечешься, рвёшься с поводка, как щенок. Так я не держу, Паш. Беги, трахни уже её, если тебе так надо. Только ведь опять ничто не помешает тебе передумать, уйти от неё и снова вернуться ко мне. Да, гуттаперчевый мой?

— Нет, — покачал я головой. — От таких, как она, не уходят. А я не нуждаюсь в твоих разрешениях. И закроем уже эту тему, Юль. Скажи мне лучше, что с твоим отцом?

— С отцом? — фыркнула она, словно я выскользнул из рук, как скользкая рыба.

Сорвался с крючка этого пустого разговора, который она ещё не закончила. — С отцом всё в порядке. Подумаешь, гипертония обострилась. Был сердечный приступ, но он поправляется.

— А что говорят врачи?

— Знаешь, что? Ты раз свалил, давай вали, — разозлилась она. Как обычно, пытаясь вернуть себе инициативу. Потому что только она могла менять тему разговора. Она — бросить меня, не я.  Она — уйти. И сказать последнее слово.

Всегда она. Первая, лучшая, главная. Но в этот раз всё снова шло не по её сценарию. И она взбесилась. — Тебя это больше не касается, понял? Займись лучше своими проблемами, я у тебя их сейчас будет выше крыши. Обещаю!

— Спасибо, что предупредила, — улыбнулся я. — И тебе не хворать, Юлия Владимировна! Ты главное, береги себя!

— Да засунь ты свои пожелания псу под хвост, Павел… Викторович, — развернула она задницей кверху крошечную собачонку, равнодушно посмотрела, как та поджала хвостик и обратилась к нему.

— Да, Пуся? Вот сюда пусть засунет.

Хотела ещё сказать что-то непременно гадкое, резкое, обидное, но у неё в кармане зазвонил телефон.

Кровь отлила от её лица, когда она глянула на экран. Прижав телефон к уху, смерила меня испепеляющим взглядом, но я так явственно увидел под презрением страх, что невольно остановился, прислушиваясь к разговору, когда она развернулась и пошла в дом.

— Приехать?.. В воскресенье?.. Я поняла, но зачем?..