Стервятник

Он многое пережил и умеет видеть… Говорит, тебе надо переменить жизнь так, чтобы ад от тебя убрал лапы…

– Это как?

– Он говорит, сам все понимаешь…

– Эх ты, а еще в армии был… – хмыкнул Родион, кивнул ему и стал спускаться по лестнице, бормоча весело: – Джаханнем-шакир-чурек… Твое счастье, хаджи, что уважаем мы, Робин Гуды, служителей культа, а то взял бы я тебя на гоп-стоп, пискнуть не успел бы…

Глава четырнадцатая

Робин Гуд в жарких объятиях

Как писал кто-то из классиков, он мчался по улице, задевая прохожих белоснежными крыльями…

Соня так и не позвонила пока, зато позвонила другая… Сняв трубку, он услышал женский голос, показавшийся сначала незнакомым (он отчего-то плохо узнавал по телефону голоса):

– Простите, можно Раскатникова?

– Слушаю, – сказал он, отчаянно пытаясь опознать голос.

И правильно сделал. Женский голос тихо поинтересовался:

– Нас никто не слышит?

– Ни одна живая душа, – произнес он весело. – Но секреты родного завода я никаким иностранным разведкам не продам, хоть вы извертитесь, господа шпионы…

– Вы, как всегда, остроумны, дон Сезар…

– Ирина?! – возопил он так радостно, что на другом конце провода серебристым колокольчиком зазвенел искренний смех:

– Ну слава богу, а то я уже решила, что ты, избалованный красавицами, счел все происшедшее рядовым эпизодом и забыл обо мне по извечному мужскому легкомыслию…

– Ваши подозрения, мадам, беспочвенны и унизительны… В первую очередь для вас, ибо предполагают наличие у вас комплекса неполноценности… Неужели кто-то может вас забыть? – Его бросило в жар, вспомнилось все происшедшее, в цвете, звуке и ощущениях.

– В таком случае, дон Сезар, вы готовы оседлать мустанга и мчаться к томящейся красавице?

– Я крепко сомневаюсь, что дон Сезар ездил на мустанге, – сказал Родион. – Но мчаться готов со сверхзвуковой скоростью.

– Тогда слушай внимательно…"

"Через полчаса он подошел к указанному зданию с указанной стороны. Трехэтажный дом из серых бетонных панелей – все окна тщательно зашторены – выглядел непрезентабельно и заброшенно, а уж подъезд, куда он вошел, распахнув некрашеную дверь, и вовсе казался местом, где человеческая нога не ступала последние лет тридцать.

Стояла абсолютная тишина.