Под британским флагом

Считал он все еще хорошо. Видимо, рога не влияют на эту способность.

— Как себя чувствует жена? — поинтересовался я.

Будет обидно, если приду, а ей не до секса.

— Уже принимает гостей. Так что тоже можешь навестить ее, — ответил счастливый рогоносец.

— Обязательно зайду, — пообещал я.

Продолжительное воздержание уже начало дурно сказываться на моем характере. Вчера наорал на Роберта Эшли, который не смог правильно определить широту, а сегодня утром — на слугу Саида за то, что сделал чай слишком сладким. Ладно, мичман бестолковый, но слуга-то старался, как лучше.

Вид у Дороти Деладжой был немного замученный, но счастливый. Она заметно пополнела. Видимо, все еще ест за двоих.

— Пойдем, покажу сына, — первым делом предложила она.

Как по мне, так смотреть на одномесячного младенца — это испытание не из легких. Надо суметь изобразить на лице интерес и восторг, а потом очень искренне заявить, что ребенок восхитителен. Женщины обязательно добавляют, что похож на отца, но не уточнят, кого имеют в виду.

Глядя на сморщенное красное лицо, обрамленное белым кружевным чепчиком, я выдал ритуальные фразы, за что бы поцелован в щеку, а чуть позже и в другие места.

— Петер уверен, что это его сын, — делится со мной Дороти, когда мы, удовлетворенные и расслабленные, лежим в кровати.

— Вполне возможно, — говорю я и добавляю: — У мальчика ведь нет шрама на щеке.

Дороти хихикает и спрашивает:

— А ты не хочешь считать его своим сыном?

— Мне без разницы, — честно признаюсь я.

При том количестве детей, что я произвел в разные эпохи в разных странах, одним больше, одним меньше…

— Странные вы, мужчины… — многозначительно произносит она и еще более многозначительно вздыхает.

Мы не странные, мы другие. Женщина в идеальных условиях может произвести на свет два-три десятка детей, а мужчина — тысячи. Отсюда и разное отношение к детям. Впрочем, мужчины, как и женщины, разные.

45

Дует легкий теплый бриз и несет с берега запах скошенной травы, который настолько силен, что перешибает немного тухловатый аромат речной воды.

Видимо, у крестьян сенокос. Идиотизм войны мало влияет на идиотизм крестьянской жизни. Я сижу на носовой банке лодки, в которой еще два гребца-корсиканца и рулевой Пурфириу Лучани. Все одеты в темное. Весла, обмотанные кусками покрашенной в грязно-серый цвет парусины, бесшумно погружаются в воду, перемещают ее, выныривают, тихо роняя капли. Движемся медленно, осторожно. За нами, отставая на кабельтов, идут два катера с абордажной партией.