Леди второго сорта

— Изабелла!

Я попыталась окликнуть девушку, но с губ слетел лишь невнятный шепот.

— Эй!

Я кинулась вперед, оказалась рядом с Беллой и схватила ее за руку, но моя ладонь прошла насквозь, а Изабелла этого даже не заметила. Она вообще ничего не видела вокруг. Взгляд больших печальных глаз казался обращенным внутрь, а лицо — отрешенным и бледным.

— Я должна покончить с этим, — тихо бормотала Белла. — Мамочка, я больше не могу! Ты ведь ждешь меня там, за Гранью? Ты и папа. Ты мне обещала. И мы, наконец, будем вместе, как раньше.

Резкий порыв ветра заглушил тихие слова, подхватил подол батистового платья, растрепал светлую косу, ударил в грудь. Изабелла пошатнулась, но устояла.

— Они мучают меня, — как безумная, прошептала она, и в широко распахнутых зеленых глазах отразился страх. — Приходят по ночам, чего-то требуют, а я не знаю, как им помочь. Я никому не могу помочь, даже себе. А тот, страшный?! Он так ужасно кричит! Требует, чтобы я его выпустила, угрожает, что если я не сделаю, что он просит, то он меня убьет, но я не могу.

Я слушала Изабеллу, смотрела на ее перепуганное, но удивительно красивое лицо, и понимала, что передо мной проходят последние минуты ее жизни. И что падение с лестницы вовсе не было случайным.

— Нет, я все решила. Здесь меня больше ничего не держит, — как безумная, продолжала бормотать Изабелла. — Я все равно никому не нужна.

Она неожиданно вскинула голову и шагнула вперед, и у меня в душе все сжалось от неизбежности того, что должно произойти.

— Белла, нет! — выкрикнула я, с отчаянием понимая, что ничего не могу сделать. — Не надо! Остановись!

— Мама, я иду к тебе! — не слыша меня, выдохнула Изабелла Бернстоф.

Она сделала последний шаг, перегнулась через невысокое ограждение и разжала руки. Вот только упасть вниз у нее не получилось. Я увидела, как в последний момент она поскользнулась и покатилась по обледеневшим ступеням вниз, до круглой площадки второго этажа, объединяющей обе половины лестницы в одну.

На глаза навернулись слезы. Бедная Изабелла. Одинокая, не знающая, что такое любовь близких, не умеющая радоваться жизни и улыбаться, она оказалась слишком слабой, чтобы бороться за жизнь, и слишком гордой, чтобы сказать кому-то о своей боли и попросить помощи.