Флеш Рояль. Соната для Бетховена

— Елки надоели, — повторила она, силясь не расплакаться, и тут почувствовала ощутимый удар изнутри и даже наклонилась вперед, поморщившись. А сын разошелся и хорошенько снова ее пнул, она дернулась и наклонилась ниже. И увидела перед собой совершенно белое лицо Максима.

— Что? Что, милая, ты что, рожаешь?

Она перевела дух и покачала головой.

— Если бы. Нет, это сын твой дерется."

"У него было абсолютно растерянное лицо, она взяла его за руку и приложила ладонью к животу как раз к месту ожидаемого удара.

Вообще, у него был такой вид, что он вот-вот упадет на колени, но не упал, стоял, затаив дыхание и приложив обе ладони к ее животу, где измывался над матерью ее бессовестный ребенок, достойный сын своего отца. А Дина жадно вдыхала такой родной запах Максима который впечатался навеки вечные у нее в подкорке.

Наконец, малыш угомонился, и Макс отнял руки, но никуда идти не спешил.

— Дина, тебе что, холодно? Почему ты кутаешься в плед? — он спрашивал, а она не могла уговорить себя посмотреть на него. — Почему ты босиком? Где твои тапочки или носки? — принес носки, присел на корточки и сам надел ей на ноги. — Убери плед, давай я добавлю тепла в доме.

— Мне не холодно, — прошептала Динка, натягивая плед повыше, — я просто, просто… Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Какой? — Макс выпрямился, ожидая подвоха.

— Толстой и некрасивой.

Макс даже в лице изменился. Если бы он был экраном, Динка сказала бы, что по нему пошли полосы. Он заговорил, и теперь в его словах явно слышался упрек.

— Для каждого мужчины самая красивая женщина — это та, что носит его ребенка. Тем более любимая женщина, — добавил, — очень жаль, что ты никак этого не поймешь, Дина, — и направился к двери. И тогда она не выдержала. Он правда сказал «любимая»?

— Макс, — позвала тихонько, он замер, не шевелясь, а потом собралась с духом.

Глава 20

Максим понимал, что впервые в жизни проигрывает по всем фронтам. Он, конечно, не рассчитывал на скорое прощение, но все же ему хотелось верить, что где-то в глубине души у Дины теплится к нему хоть какое-то подобие чувств, он не говорит о любви, пусть это будет простая благосклонность, тепло, а он сам ее любить за двоих будет. За троих.