Жена на продажу, таверна на сдачу (СИ)

Но размышлять над тем, почему это случилось, было некогда.

Вечерело, и в таверну начали приходить гости. И наши бравые работяги, идущие из леса с охапками дров из хвороста, а то и с мешками угля, и просто горожане, желающие отобедать. И нам с Карлом предстояло как следует потрудиться. А о странном поведении удравших работниц пришлось на время позабыть.

Наш плов понравился публике.

Крупа эта, как я сказала, была редкостью, и ее пробовали сначала из любопытства. А потом уже заказывали еще — потому что вкусно.

Разумеется, пришли и музыканты. Почему б не подработать в такой славный денек?

А вот пива не хватило.

За всеми этими волнениями, делами и беготней мы с Карлом катастрофически позабыли попросить у шкафа еще.

Поэтому когда Карл опустошил последний бочонок, я со всех ног помчалась наверх, за добавкой.

Пока по лестнице неслась, только и успела подумать, что не очень удачное место мы выбрали для нашего шкафа. И даже малодушно помыслила об измене шкафу где-нибудь внизу, в погребе.

Но тут же отмела эти мысли, потому что… наверное, шкафу было бы обидно.

Как выглядит обиженный шкаф, я уже не успела подумать.

Потому что, распахнув дверь в комнату Карла, я увидела папашу Якобса, сидящего прямо посередине!

Он был грязен. Одежда его была разорвана и окровавлена.

Колпак съехал почему-то на один глаз. Второй был вытаращен как от боли и совершенно безумен.

Папаша Якобс сидел у того самого шкафа, вцепившись в него, словно в колени стоящему над ним человеку, и выл взахлеб:

— Ну, да-а-ай!.

Жутчайшая картина!

От неожиданности я так и встала столбом на пороге!

Сначала даже решила, что он —привидение. Или, например, я сошла с ума.

Но за папашей Якобсом тянулся длинный грязный след. Он истоптал всю медвежью шкуру. Да и кровавыми руками залапал шкаф, цепляясь за его створки.

Так что ничего мне не чудилось! Это точно был он!

Внизу шумели и кричали. Играла музыка и топотали тяжелые башмаки отплясывающих.

А он как будто бы не соображал ни где он, ни кто перед ним.

Он был одержим лишь одной идеей — вытрясти из шкафа то, о чем истово мечтал.

— Да-а-ай, — жутко, безумно тараща глаз, тянул он.

Его обломанные и обкусанные грязные ногти скребли по дереву.

— Дай…

Не помня себя от ужаса, я заверещала так, что окна задрожали.