Не верь мне

Шугалась меня, обходя чуть ли не за пару метров, что было достаточно сложно в их небольшой квартирке, была бы возможность, так вообще бы прижалась к стене и не дышала. Это пугало. Это уже была не просто попытка отшить меня, она словно боялась. Только не ясно кого больше – себя или меня.

Терпел, ждал, надеялся. Завёл тот диалог про беременность, мечтая до последнего, что судьба даст нам ещё один шанс. Но Оля обрубила всё сама. Жёстко и с вызовом. Врала. В этот раз я видел это абсолютно точно. Но тогда во мне будто что-то надломилось.

Я уже понял, что она врать начинает, когда не вывозит, когда не справляется, когда эмоции зашкаливают так, что паника берёт. Причём, нас обоих.

Вот тогда я и сорвался. Она врала, а у самой такая тоска в глазах, хоть сама и не осознаёт. Считает, что силу свою демонстрирует, гордость, независимость. Где уж там. Согласился на развод. Даже не со психу. Скорее от безысходности. Потому что смотреть на Ольгу и понимать, что ей настолько плохо от моего присутствия в её жизни, откровенно не выносимо.

Исчезнуть я полностью не могу. Пришло нелепое решение дистанцироваться. Нанял адвоката. Самому заниматься этим не было никаких сил, а взваливать это всё на Ольгу… мне вообще не хотелось, чтобы она об это руки марала. Пусть уж лучше сторонний человек занимается тем, что разносит останки нашего брака.

На расстоянии было… никак. Мне не помогало. А ей…. Ей, наверное, да. По крайней мере, я себя этим успокаивал, ровно до того момента пока у неё не появился этот самый Никита.

Вернее он был уже давно. Но теперь он был в иной роли, которая в какой-то из далёких реальностей могла быть моей. Она не говорила, а я уже знал. Рассказали. Впрочем, и этого особо тоже не требовалась. Я читал правду в глубине её зелёных глаз – упрямство и вину. Часть её грёбанного саморазрушения. За одного и моего.

А потом были та ночь и то утро. Когда мы опять оказались в одной постели, по разные стороны баррикад. Запах чужого одеколона. Его одеколона. Который перебивал главное – саму Олю, её тонкий и родной аромат, а вместе с ним и иллюзию того, что она всё ещё моя Оля.

"

"Это душило. Грызло и разъедало. Но у меня не было прав, абсолютно никаких, на то чтобы хотя бы претензию ей предъявить. Правда, убивать хотелось. Только всё разобрать не мог кого именно – его, себя или её.

Всё закончилось Ольгиным приступом. Её персональный ад, выплеснувшийся вовне. Когда я видел это «ломает» в действии. И мне было жутко.