Тайну прошепчет лавина

Наверное, нужно было посидеть несколько вечеров в интернете и найти, где сейчас Девятов. Вот только ответа на вопрос, а что потом, Павел не знал. Приехать в Москву и подстеречь Девятова в глухом закоулке? И что? Пистолета у него нет, яда тоже, пырнуть человека ножом он точно не сможет. Задушить? Утопить в унитазе? Оглоушить канделябром? Нет, никакой из известных Павлу способов убийства не подходил даже в теории. Про то, сможет ли он убить на практике, Павел старался даже не думать.

В Краснокаменск он полетел кататься на горных лыжах.

Это было относительно новое увлечение, появившееся уже после смерти жены. Нина бы его не поняла, потому что терпеть не могла любую физкультуру, да и мужа не пустила бы на склон, опасаясь, что он расшибется. В их прошлой жизни они отдыхали совсем иначе, отправляясь в маленькие европейские городки, бродили по узким улицам, где мостовая была нагрета ласковым солнцем, пили холодное вино, а по ночам, нагулявшись до одури, долго и медленно занимались любовью на гостиничной кровати, а потом садились на подоконник и смотрели на текущую внизу чужую жизнь, с ее повседневной обыденностью, внезапными маленькими трагедиями, радостями и склоками.

Года через два после смерти Нины он пытался съездить в Карловы Вары и сбежал через два дня, потому что понял, что задыхается в этом городе, где воздух, казалось, был наполнен воспоминаниями. Занимаясь горными лыжами, он совсем ничего не отнимал у памяти. Лыжи существовали отдельно от Нины. Приехав в Краснокаменск, он не был готов к тому, что эти две вселенные снова пересекутся.

Он не был готов к тому, что встретит здесь Олега Девятова – врача, убившего Нину.

– Я был словно пришибленный, – объяснял он внимательно слушающей его группе людей."

"Случайных чужих людей, перед которыми он вовсе не считал нужным оправдываться. Его интересовало только то, что думает о нем одна из них. Патриция Леман. Триш. Странная незнакомка с зелеными глазами, отливающими сталью, тонкими чертами лица, потрясающей фигурой, к которой хотелось немедленно прижаться, и пытливым ясным умом.

Самым гадостным было то, что она сейчас смотрела на него с каким-то странным выражением, которое он никак не мог разгадать. Ужас? Страх? Гадливость? Она очень ему нравилась, настолько, что он не мог уснуть вечерами от нападающего на него бешеного желания, как будто он был не взрослый тридцатишестилетний мужчина, а мальчишка, школьник, подросток, не умеющий справляться с гормональными бурями.