Сразу после сотворения мира

А я как будто распоследняя самая! Замечания мне делать!

– Из-за кобеля? – переспросил Плетнев быстро. – Из-за какого кобеля?

– А из-за Федькиного! Он над этим кобелем трясся, чуть не целовался с ним! А его – чпок! И пристрелили! – Женька сделала движение, как будто нажимала пальцем на курок, и захохотала. – Уж как он над ним убивался, над кобелем этим! А я его жалела, ой, жалела! Кто ж, говорю, Феденька, эта гадина, что собачку твою укокошила? Утешаю, а у самой от смеха глаза лопаются! Ой, не могу, умора!..

Плетнев посмотрел на нее.

– Только со Степанычем они так и не поссорилися! А я думала, Федька-то за кобеля все зубы старому хрену повыбивает! Слабак он и скот последний, вот он кто! Я б ему такой женой была, во сне не приснится!..

– Это точно, – согласился Плетнев. – Такая жена во сне не приснится. Кто застрелил собаку?

Женька фыркнула, покрутила головой и одернула сарафан. Она пришла в себя очень быстро.

– А тебе-то что за дело? Или тоже станешь судом грозить? Ты хоть тыщу раз скажи, что я дура, а я умная, понял?! Все по-моему шло, и вышло бы, если б ты у нас не нарисовался, принесло тебя!.

– Кто застрелил собаку?

– Пошел ты к такой-то матери!

– Хорошо, – согласился Плетнев.

В глазах у него плавали зеленые и оранжевые круги, как сто лет назад, когда его ударили суком по голове, приняв за медведя. Только на этот раз они плавали не от полена, а от ненависти.

– Хорошо, – повторил он. – Значит, мирное урегулирование вопроса отменяется.

– Чего?

– Поехали в отделение.

На Женькином лице опять возник страх. Он возник где-то в районе лба, который сразу повлажнел и растекся по щекам и носу. Лицо стало бабьим, некрасивым.

– Не поеду я в отделение, чего мне там делать-то…

– Тебе – нечего, а я скажу, что видел, как ты украла у Терезы драгоценности. Дом обыщут, все найдут. А дальше разбирайся с ней сама.

– Как… разбирайся?

Плетнев пожал плечами:

– Мне наплевать.

– Как засудит?! Миленький, дорогой, не хочу, не надо! Не надо меня судить, не надо в отделение! Я все, все так отдам, я же понимаю, что это нехорошо!.. Ну, не могу я в тюрьму, не хочу, не буду!..

И она опять поползла по траве к Плетневу, и руки протянула, и зарыдала бурно.

Он присел на корточки и взял ее за плечи. Осторожно взял, брезгливо, стараясь не делать лишних движений, чтобы еще больше не запачкаться.