Спорим, тебе понравится? (СИ)

А затем снова устремляет на меня шоколадные глазища и будто бы доверительно поясняет: — Видишь, Истома, Алевтина Петровна только меня недолюбливает и считает полным придурком. Но ты её не слушай, а лучше соглашайся пойти со мной на свидание. Ты, я, темнота и места для поцелуев...

— Басов! — негодует за его спиной мать, но тот только не глядя отмахивается от неё.

— Спорим, тебе понравится?

А потом подаётся почти вплотную и шепчет так горячо, трепетно и проникновенно:

— Прости меня, чтобы я ни сделал...и соглашайся!

В ответ я только прикрываю веки и просто жду, когда же весь этот сюр закончится.

Вздрагиваю. И, кажется, даже всхлипываю от облегчения.

Звенит звонок."

"— Вон! — срывается на крик мать. — Такое поведение в стенах этой гимназии недопустимо! И я вызываю твоих родителей завтра на серьёзный разговор!

— Родителей? — спрыгивает со стула Басов и делает шаг к моей матери, нависая теперь уже над ней. — Они не смогут прийти, Алевтина Петровна, по причине своей смерти. Просили извиниться, что доставили вам такие неудобства.

— Э-э...

Мать троит, но Ярославу уже нет дела до её реакций, он просто огибает её и направляется на выход, оглядываясь всего лишь раз. Подмигивая мне и выщёлкивая в мою сторону указательным пальцем:

— Свидание, Истома! Я не шучу...

Боже! За что?

Вероника

Взгляд в стол. Щёки горят настолько сильно, что, кажется, на них можно поджарить яичницу. По телу бродит колючее электричество, а затылок скребёт острый коготь страха. Царапает до крови. Протыкает насквозь.

Да. Я боюсь свою мать!

И она в этот самый момент стоит надо мной и высверливает в моём черепе дырку, чтобы без анестезии сделать трепанацию, а затем без дополнительной термической обработки сожрать мои мозги.

— Истомина, — выговаривает она, и я, вздрагивая, покрываюсь с ног до головы противными мурашками, — веник этот безобразный выбрось в урну.

— Но...

— Сейчас же! — рявкает она и под мерное перешёптывание одноклассников разворачивается и сердитой, чеканной походкой направляется к своему рабочему столу.

А там снова, прищурившись, смотрит на меня, в ожидании того, когда же я всё-таки выполню её приказ.

Вот только это мои цветы. А она мне сейчас не мать, а всего лишь педагог в этих стенах. А ещё, не нужно забывать, что я нахожусь в классе, под завязку набитом учениками, а не дома, где никто не увидит и не услышит материнские методы дрессировки. Именно поэтому я встаю, беру из шкафа высокую вазу и водружаю туда ни в чём не повинные цветы.