Удиви меня

Там все чешется! Так чешется, что я сейчас умру."

"— И как давно у тебя там все чешется? — растерянно бросает Сережа. Кажется, я впервые вижу на его лице растерянность.

— С утра. Но было терпимо, а последние пару часов это… это пипипипиззз. Короче, ты понял.

— А какого хрена ты молчала так долго?! — хватая меня за руку, раздраженно интересуется Алмазов.

— Нормальные девушки о таком не говорят вслух.

— Господи, дай мне сил. Садись, — открывает мне переднюю дверь. — Дай посмотрю, что там у тебя.

— Я тебе посмотрю! Отвези меня в ближайшую клинику, в папиной я позориться с таким не буду.

— Господи, как же с тобой тяжко.

Ничего не говорю в ответ. Молча закрываю глаза, впивая до боли ногти в собственную кожу.

— Ну и что это может быть? Есть предположения?

— Есть, но единственное предположение тебе не понравится.

— Ну и?

— Кроме как… вши, идей больше нет.

— Ааа… то есть я тебя наградил мандавошками? — усмехается в голос. — Охренеть.

— Я такого не говорила.

— Но подумала. Задницу бить я тебе сейчас не буду только потому, что у тебя и так жопа.

* * *Пожалуй, так долго я еще не была у врача. Но, в момент, когда мне купировали зуд, мне стало все равно. Экспресс анализы, опросы. Да по фиг, когда в трусах хорошо. Правда, единственное предположение врача, о котором я почему-то не догадалась, привело меня в уныние. К гадалке не ходи, Алмазов меня засмеет. Пусть не открыто, но внутри себя он будет ржать и злорадствовать.

— Я уж думал ты скончалась от мандавошек.

— Ну, хватит издеваться.

— Ладно, ладно, ну что там? — приобнимая меня за плечо, вполне по-доброму интересуется Сережа.

— Ну… вероятнее всего, у меня аллергия на… латекс, — несколько секунд смотрю на Алмазова, в ожидании смеха, но он, к счастью, молчит. Но еле сдерживается, чтобы не улыбнуться.

— То есть у Полины Сергеевны аллергия на презервативы. Ну, удивила, так удивила, — не сдерживая смеха, выдает он.

— На латекс.

— Да, конечно. Ты поэтому носишь другие перчатки?

— Да я понятия не имела. Просто от обычных руки преют и воняют.

— Все с тобой ясно. Пойдем, горе луковое.

— А что будет дальше? — задаю гениальный вопрос, как только мы садимся в машину.

— А дальше мы все когда-нибудь умрем.

— Я серьезно.

— Я тоже. Все умрут.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты умирал, — не знаю, как это из меня вырывается. Я ведь спрашивала совсем про другое. Как нам теперь предохраняться, когда я уже боюсь одного слова «презерватив».

— Это самое милое, что я когда-либо от тебя слышал.