Привидение в кроссовках

Од­на из приятельниц ее матери, пожалев девушку, имеющую очень «нужную» в нынешние времена профессию искусствоведа, пристроила ту на работу в антикварный салон, оценщицей. И тут вдруг обнаружилось, что у Надюши редкий дар, талант, «золотой глаз», как говорят те, кто торгует стариной. Наде достаточ­но было одного взгляда на вещь, что­бы понять, что перед ней: сервиз, произведенный на заводах Кузнецова или подделка, сработанная умельцами в 50-е годы. Посуда, мебель, лампы, часы… Надюша нико­гда не ошибалась, легко определяя не только век создания вещи, но да­же и год.

– Прикинь, она видит.

– Что? – удивился друг.

– Ну, сама мне рассказывала, – хмыкнул Лешка, – берет в руки чашечку, и словно в глазах у нее темнеет, потом бац – картинка появляется. Человек, мастер, возле печи для обжига посуды… Или мастеровой с рубанком… Четко-четко наплывает видение, словно проявляется. А затем будто голос «за кадром» произносит: «Сработано крепостным Иваном Федоровым в лето 1802 года, июня двадцать седьмого числа».

– Ты ей посоветуй меньше ликера в кофе наливать, – вздохнул Олег, – ну и бред!

Бред или не бред, но Наденька нико­гда не ошибалась. Прослышав о редкостной оценщице, в салон повалили как те, кто хотел продать, так и те, кто желал купить раритетные вещи. Хозяин живо прибавил Надюше денег, и они с Лешкой слегка расправили крылья, высунув нос из нищеты."

"Од­нажды к Наде явился странный посетитель. Парень примерно лет двадцати, одетый в грязные джинсы, рваную кожаную куртку и высокие, почти до колен, ботинки на шнуровке.

– Гляньте-ка, – выложил он перед ней серебряный портсигар с красивым вензелем.

Наденька взяла в руки вещичку и почувствовала головокружение, как все­гда, откуда-то из сероватого тумана выплыла картинка, и девушка услышала голос, четко сообщивший дату – 1800 год. Но потом началось нечто непонятное. Перед глазами замелькали тени, послышались взрывы, полилась кровь, она растеклась по крышке так явственно, что Надя выронила серебряный портсигар на стол.

Но так четко ей еще нико­гда ниче­го не мерещилось.