Охотясь на Аделин

В мою кожу словно въедается пропитанная бензином роза, и она неуклонно воспламеняется от его прикосновений.

– Я вырежу на твоей плоти целый сад шрамов, мышонок. И только моя боль оживит их.

Я откидываю голову назад, задыхаясь от острого укуса его ножа.

– Они будут расти только под моими пальцами.

Я зажмуриваю глаза, и его голос резко обрывается."

"– Смотри на меня, Аделин. Я хочу, чтобы ты видела, как я клеймлю тебя своей.

С трудом, но я заставляю себя открыть глаза, переводя взгляд со зловещей розы, выгравированной на моей коже, на его сверкающие, непохожие друг на друга глаза.

– Ты так хорошо справляешься, детка, – шепчет он, не сводя с меня пристального взгляда.

Вдоль линии моих волос струится пот: два совершенно разных ощущения сражаются в моих нервных окончаниях.

– Ты так охренительно хорошо держишься, – стонет он, прикусывая губу, пока кровь сочится из моей раны, скапливаясь в ложбинке у моего горла и пропитывая простыни подо мной.

Мое дыхание сбивается, когда его член упирается в ту самую точку внутри меня, и мои глаза закатываются.

В нашей любви нет ничего красивого. Она полна неровных линий, сколов и острых граней. Она причиняет чертовски сильную боль. Но какой это шедевр, если ты не истекаешь кровью?

Он бранится, лезвие все быстрее рассекает мою кожу.

– Не смей кончать, Аделин, пока я тебе не позволю.

Я не слушаю его, продолжая преследовать свой оргазм, невзирая на его запрет.

Он рычит, рука, обвивающая заднюю часть моей шеи, скользит вверх и сжимает мои волосы так сильно, что я вскрикиваю. Проходит еще несколько мгновений, и он отводит нож, но агония все еще пульсирует в окровавленной розе.

Я близко. Прямо на краю пропасти.

Но тут он резко откидывает мою голову назад, заставляя меня выгнуться.

– Я так легко могу перерезать тебе горло. И чем сильнее ты будешь кончать, тем быстрее будет вытекать кровь из твоего тела, – тянет он.

Мои пальцы замирают, и дыхание перехватывает новый вид агонии, пока я сдерживаю свой оргазм.

– Ты не кончишь, пока я тебе не скажу, – повторяет он, его голос становится жестким и грубым, словно наждачная бумага.