Нежная мятежница

Правильно?

Энтони был зол на брата за то, что тот решил все-таки вмешаться в его семейные дела, но еще больше сердился на Рослин. Как она могла устроить весь этот ад, а потом из-за какой-то обыкновенной записки вдруг признаться, что была не права? Он не нуждается в ее прощении, черт побери! Ему нужно, чтобы она желала его, несмотря ни на что. И было бы именно так через некоторое время. Тогда и только тогда он собирался доказать жене, что ее обвинение в его адрес было несправедливым с самого начала.

Он высунулся в коридор и громко позвал Джереми.

Из двери комнаты Джереми показалась голова племянника.

— Отец поручал тебе передать что-то моей жене? — не теряя времени, перешел к делу Энтони.

Из уст парня вырвалось нечто похожее на стон.

— Провались все пропадом, Тонни.

— Ладно, все нормально, юнга. Ничего плохого ты не сделал.

Теперь Энтони сердился на себя за свою дурацкую подозрительность. Рослин не видела письма. Это очевидно. А это значит… Черт побери, да он же сам воспротивился тому, к чему все это время стремился!

Он прикрыл дверь и обернулся к Рослин. Она уже поднялась с шезлонга и стояла, указывая рукой на бумагу. Горящие глаза не предвещали собеседнику ничего хорошего.

— Давать мне это, будь так любезен.

— Нет, — ответил Энтони не очень решительно. — Послушай, я уже сожалею о своем ошибочном предположении. Извини. А записка совершенно не важная. Что…

— Я сама хочу определить, важна она или нет. Раз письмо лежало на моем столике, то и предназначалась она мне, а не тебе.

— Что ж, держи."

"Он протянул ей лежащую на ладони скомканную бумагу. Но когда Рослин взяла ее, Энтони сжал ее руку в своих, не давая развернуть.

— Ты сможешь почитать письмо чуть позже, — мягко произнес он. — Но сначала скажи мне все-таки, что ты имела в виду, говоря о своей неправоте.

Рослин мгновенно забыла о злополучной записке, оказавшейся наконец у нее.

— Я говорила тебе… об ограничениях… Мне не следовало… Я не должна была выдвигать какие-либо условия.

— Правильно! Это все, что ты хотела сказать?

Энтони улыбался. И это была та самая улыбка, превращающая ее в воск, тающий в сладком меду.