Королевство грез

Она покачала головой и тихо молвила:

– Понравилось бы в любом случае. Я вижу, что очень многое надо бы делать иначе. Есть вещи, которые женщины замечают, а мужчины нет. И я о многом узнала от матери аббатисы. Есть новые ткацкие станки, и ваши, английские, гораздо лучше наших; есть новые способы выращивать хлеб… сотни других вещей, которые можно делать по-другому и с большим успехом.

Не в состоянии обсуждать сравнительные преимущества одних ткацких станков и способов выращивания хлеба перед другими, Ройс на пробу привел другой аргумент:

– Не можете же вы положить всю свою жизнь на то, чтобы оправдываться перед кланом.

– Могу, – тихо, но с яростной силой сказала она. – Я сделаю все, чтобы они снова считали меня своей. Это мои родичи. Их кровь течет в моих жилах, а моя – в их.

– Лучше бы вам позабыть обо всем этом, – уговаривал Ройс. – Я думаю, вы взялись за задачу, которую невозможно решить.

– Между прочим, в последнее время решение было не столь невозможным, как вы думаете, – возразила она, и прекрасное, повернутое в профиль лицо обрело торжественное выражение.

 – Уильям когда-нибудь станет графом, а он милый и замечательный мальчик… да нет, мужчина, ему уже двадцать. Он не такой сильный, каким был Александр, и не такой, каков Малькольм, но учен и отличается мудростью и верностью. Он хорошо понимает мое положение в клане и, став лордом, постарался бы все уладить. Но из-за нынешней ночи это действительно стало невозможным.

– При чем тут нынешняя ночь?

Дженни подняла на него глаза, и он вспомнил глаза раненой лани, хотя голос ее звучал спокойно и ровно:

– Нынешней ночью я стала незаконной супругой злейшего врага моего семейства… любовницей врага моего народа. Прежде родичи презирали меня за то, чего я не делала. Теперь у них появился хороший повод презирать меня за то, что я сделала, равно как и мне самой есть за что себя презирать. На сей раз я совершила непоправимое. Даже Господь не сможет меня простить…

Справедливое обвинение в прелюбодеянии ранило Ройса сильнее, чем он пожелал бы признаться, но чувство вины облегчалось сознанием, что жизнь, которой она лишилась, вряд ли стоит считать настоящей жизнью.

Протянув руки, он крепко взял ее за плечи, повернул к себе лицом, заставив смотреть в глаза. И даже когда заговорил, преисполненный сочувствия и заботы, чресла его напряглись, мгновенно отозвавшись на ее близость.