Сиделка

— О чем вы, молодой человек? — герцог привстал и уставился на оборотня.

— Чтобы разорвать грань и вызвать очередную группу эри, Арнольд каждый раз убивал молодых невинных девушек, — резко произнес Хольм.

— Единый!

Старик побледнел и стал заваливаться на бок.

— Лукас! У тебя совсем мозгов нет? — прошипела я волку. — Зачем ты это сказал?

— А что? Пусть знает, во что нам обошлась его ошибка, — запальчиво выкрикнул Хольм.

— Идиот!

Я попыталась привести герцога в чувство, но тот не реагировал. Сердце его билось еле слышно, с перебоями, грозя вот-вот остановиться.

— Что у вас тут?

Я не заметила, как рядом со мной оказался Горн.

— Отходит, — тихо сказала графу.

— Проклятье! — чуть слышно пробормотал тот, глядя на угасающего на глазах герцога. — Я надеялся успеть с ним попрощаться.

— Мне жаль, милорд, — прошептала в ответ.

Я понимала, что Бравенский доживает последние секунды своей жизни и вряд ли придет в себя. Заклятие убивающей тьмы, которым воспользовался Горн, оказалось для ослабленного болезнью герцога непосильным испытанием.

— Вы взяли его? — тихо спросил Хольм.

— Да, — не отводя взгляда от лица умирающего отца, ответил Горн. — Мерзавец пытался уйти, петляя подземными ходами, но Курц его достал. Эрик переправил Штолле в департамент.

— А девушки? — спросила я. — Вы нашли их?

— Только то, что от них осталось, — ровно ответил Дерек, но я видела, как закаменело его лицо.

Рес! Мне стало не по себе. Двадцать юных невинных девочек, жизнь которых оборвалась так страшно и так нелепо.

— Что с ним будет? Его повесят? — спросил Хольм.

— Не знаю. Мы собрали все доказательства, но приговор должен будет вынести суд, а в этом деле можно ожидать самых разных неожиданностей.

Горн говорил отрывисто, напряженно глядя на герцога. В его взгляде я заметила тоску. Рес! Только сейчас я поняла, как на самом деле одинок Фредерик. У него ведь совсем не было близких людей. Разве можно назвать близкими мать или брата, мечтающих от него избавиться? А то, что я слышала о Горне-старшем, не позволяло предположить особой любви между ним и неродным, как выяснилось, сыном.

Мне было невыносимо думать об этом.

Однажды Фредерик сказал, что его удел — одиночество. Я тогда не поняла графа, но сейчас, когда мне впервые открылась вся картина его жизни, я готова была согласиться с этим утверждением.