Не красавица

Вот это всё: подать стакан воды, продолжить род, перенять потомственную профессию — этого бремени на меня не накладывали. Я всю жизнь знал, что мои мама и отец счастливы, просто потому что я есть. Они очень любили друг друга и, уверен, любят по сей день. А когда любви становится слишком много — её хочется отдать. Считаю это самым верным сценарием деторождения.

— Здорово, — шёпотом говорю я. —Да, наверное, так и должно быть.

— В идеале да. Но бывает и по-другому. Когда люди идут на поводу у навязанных шаблонов, о которых я упоминал.

Опустив глаза, я киваю. Слышала и не раз. В каждом разговоре мамы и бабушки.

— Так о какой безусловной любви может идти речь в таком случае? Когда часть людей слепо выполняет чужой и не слишком подходящий им план на жизнь, вручённый как единственно верный? Они не успели полюбить себя, а их вынудили любить кого-то другого.

У меня сильно колотится сердце.

— Каждый родитель любит своего ребёнка, как умеет, — продолжает Дан. — Однако порой в силу обстоятельств ему нечего отдать. И отдают накопленное: свои страхи, чужие внушения, разочарования и заветные мечты, не воплощённые в жизнь. Потому что это всё, что у них есть.

Я отворачиваюсь, чтобы украдкой смахнуть слёзы. Не знаю, почему они вдруг покатились.

— Эй, красавица, — мягко окликает Дан.

Я трогаю подушечкой пальца веко и разглядываю собравшуюся на ней каплю.

— Да?

— Таня. — Дан оценивающе смотрит на моё лицо и понижает голос: — Всё в порядке?

Я быстро киваю и предпринимаю попытку улыбнуться.

— Да. Просто ты удивительно хорошо и правильно говоришь.

— А ты хорошо умеешь слушать.

— Классный мы тандем, — усмехаюсь я, сражаясь с непрекращающимся покалыванием в носу.

— С этим не поспоришь. Давай вернёмся в машину. Ты начинаешь мёрзнуть, а единственное, что я могу с себя снять — это рубашка.