Мы

– Райан! Что вы скажете геям-спортсменам, которые боятся совершить каминг-аут?

– Каково это – быть первым открытым геем, играющим в НХЛ?

– Когда вы впервые поняли, что вы гей?

– Как вы прокомментируйте заявление тренера Харви?

Я собирался бубнить «без комментариев» до тех пор, пока у этих слов не потеряется смысл, но после того, как мой тренер меня поддержал (пусть и достаточно своеобразно), я не могу оставить последний вопрос без ответа.

– Хэл Харви – лучший тренер, для которого я когда-либо вставал на коньки, – хрипло говорю я.

Меня осыпают градом новых вопросов, но я сказал все, что хотел, и потому втягиваю голову в плечи и начинаю проталкиваться сквозь толпу. На парковке тоже дежурят машины прессы и журналисты, но я не отвечаю и им, торопливо снимаю блокировку с дверей своего внедорожника и сажусь внутрь. Боже, спасибо тебе за тонированные стекла. Камеры, наверное, успели запечатлеть, как я ныряю в салон, но, будем надеяться, что никому не видно, как я провожу ладонями по лицу и издаю измученный стон.

Через минуту я выезжаю с парковки, и тут мой Bluetooth оживает, принимая звонок. На экране горит имя Фрэнка.

Я жму на кнопку отмены у себя на руле. Телефон звонит снова, и я чуть не выдергиваю руль из гнезда. Блядь, можно меня хоть на секунду оставить в покое?

Стоп. Это не Фрэнк. На экране высвечивается имя Синди, матери Джейми. Расслабившись, я немедленно отвечаю.

– Привет, милый, – произносит она, и тепло ее голоса согревает машину сильней, чем включенная печка.

На меня обрушивается разочарование. А я-то надеялся, что сегодня его отпустят домой… Одно хорошо: Фрэнк теперь не сможет уговорить меня полететь вечером в Тампу. Пока Джейми в больнице, мой единственный пункт назначения – его палата.

– Тренировка только что кончилась.

– Джейми сказал, ты собираешься пропустить завтрашнюю игру. – Я слышу в ее голосе беспокойство.

– Да. И следующую, и может, еще одну после нее. – К черту Фрэнка и его чушь.

– Райан…

– Пока Джейми на все сто процентов не будет здоров, я не сяду ни в один самолет, – заявляю я твердо.

– Райан. – Ее тон не менее тверд.

– Мам, – передразниваю ее я, а потом мой голос смягчается. – Кроме меня, у него здесь никого нет.