Исключительно твой

Тебя уже заели комары, — касается пальцем красных пятнышек у меня на предплечье.

— Тебя они почему-то совсем не так активно едят.

— У меня кожа толстая.

Насчет этого… Как бы мне не хотелось нарушать нашу идиллию:

— Отец не звонил?

Марат мрачнеет. И отрицательно качает головой.

— Мы не можем здесь сидеть вечно. Работу за нас никто не сделает.

— Не можем, — соглашается Марат, беря меня за руку. — И не будем. Расслабься, мы здесь меньше суток.

Марат, конечно же, прав. Я просто очень за нас волнуюсь.

А лучше бы мне расслабиться. Как следует насладиться паузой, какой бы вынужденной она ни была. И следующие пять дней я в самом деле стараюсь выжать из наших каникул как можно больше. Мы много говорим, проводим почти все время на свежем воздухе. То с детьми, то с Сергеевной, но чаще — наедине. Марат рассказывает о своем детстве в Баку, о студенческих годах в Америке, о родителях и друзьях… Уж не знаю, специально ли он так выстраивает диалог, или это случайность, но мне становится гораздо понятней, как выстраиваются отношения в их семье, почему, что и как происходит. И от этого живущий в моей душе страх расползается, отравляя все по чуть-чуть.

— Ну, а ты чего не спишь, полуночница?

Вздрагиваю, услышав голос Сергеевны. Вопрос понятен, учитывая, что я сижу одна на берегу посреди ночи.

— Да вот. Не спится что-то…

— Удивительно, ты до того голосила, что я думала, вас завтра и к обеду не стоит ждать.

— Сергеевна! — выдыхаю шокированно. К четвертому дню нашей ссылки терпение у нас с Маратом закончилось, и мы все-таки занялись любовью.

Крови уже почти не было, а упустить шанс быть вместе без резинки мы не могли. Вот только как Сергеевна об этом прознала? Мы же обосновались в самом дальнем домике! Да и шумели не сказать чтобы сильно. Все же дети вокруг!

— А что Сергеевна? Я думала вас на рюмку настойки позвать. У Макарыча знаешь какая? М-м-м.

— Ясно. — Вздыхаю.

— Так по какому поводу грусть-тоска? — Сергеевна не была бы собой, если бы тактично ушла, оставив меня наедине со своею печалью.

— Мы завтра домой возвращаемся.

— А-а-а. И что?

— Да ничего, боюсь я туда возвращаться. Предчувствие плохое.

— А Маратик что говорит?

— Ничего.

— Так, может, и нет повода волноваться?

— Не знаю. Но я не могу отделаться от мысли, что его отец попытается нас разлучить.

— Хотелось бы мне хоть одним глазком поглядеть на старого хрыча.

— Он не старый. По крайней мере, он не выглядит старым.