Исключительно твой

— Кто они? Ну! Кто?

— Не знаю. Твои родители, традиции, чужой наговор…

— Что ж ты совсем в меня не веришь? Я этого не допущу. Я люблю тебя. Тебя одну. Никого больше."

"Говорю, а на самого так накатывает, что дышать нечем. Афина ловит мои пальцы губами, впускает в рот. Трется задницей о стояк, высекая искры из глаз, а изо рта — хриплые надсадные вздохи.

— Дверь!

Идем не разлепляясь. Проворачиваю замок. Рву юбку вверх. Касаюсь обнаженного бедра. Чувствую страшную дрожь, охватившую ее тело, и как она проходится обжигающе горячим языком по моим разбитым костяшкам, слизывая кровь.

— Что ты со мной делаешь?

— Люблю…

— Тогда люби сильнее!

— Это невозможно, — улыбается, я ее улыбку пальцами обвожу, а свободной рукой расстегиваю пуговички на блузке. Пальцы трясутся, как у пацана. Чертыхаюсь. Прикусываю взявшуюся мурашками холку.

— Еще как! Мне мало.

Розовые соски под пальцами твердеют, ежатся. Распластав руку, сжимаю грудь. Девичью совсем. Упругую, дерзкую. Влажными от ее слюны пальцами провожу вверх по бедрам.

«Ты, наверное, в курсе…» — прокатывается в ушах голос Коваленко.

— Марат! Стоп. У меня же месячные.

— Ох. Прости, — шепчу, наклонившись к уху. — Что-то меня совсем кроет. — Дрожу как осиновый лист, с большим трудом подавляя в себе вспышку ревности, лишь усилившую желание. Прав отец. С невинной женщиной… безопаснее для собственной психики. Может, поэтому испокон веков именно это считалось нормой.

— Ну что ты? Что ты… Иди ко мне.

Афина разворачивается. Касается губ своими и ведет пальчиками по шее. Туда-сюда, успокаивая. А стоит мне расслабиться, осторожно расстегивает мой ремень и уверенно оттесняет к столу.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе избавиться от напряжения.

Опустившись передо мной на колени? Хреновый способ. Просто, мать его, хуже не придумаешь. У меня и без того такой гормональный коктейль в крови, что можно влегкую передознуться.

— Еще. Только не останавливайся. Я не могу. Не останавлива-а-айся.

А она и не думает. Ей, как будто бы, тоже мало. Афина берет все, что я отдаю. И отстраняется, лишь когда я, слабый, как котенок, позорно оседаю на пол.

— Эти стены не видели ничего подобного, — усмехаюсь, обводя свой кабинет расфокусированным взглядом.