Яромира. Украденная княжна

Нынче же, против своего обыкновения, он сидел рядом с ней на скамье, касался бедром пышных складок ее теплого плаща, и она видела перед собой его натруженные, сильные руки с надувшимися от тяжелой работы жилами: его люди да и он сам гребли с самого рассвета, борясь с лютым встречным ветром.

Она бы многое отдала, чтобы эти руки, чтобы эти шершавые ладони коснулись ее лица.

Многое.

— Гардарики уже в паре дней пути, — сказал Харальд, и у Яромиры заныло сердце.

Именем «Гардарики» варяги называли ее дом. Стало быть, Ладога уже близко.

Ей захотелось расплакаться. Вестимо, она сдержалась. Яромира была княжной, а не девкой-чернавкой, и никогда она не станет лить слезы при чужом муже.

Она не плакала, даже когда осталась совсем одна. Когда попала в плен. Когда уже простилась с жизнью, едва не выбросившись в ледяное море.

… Харальд спас ее тогда.

Спас для того, чтобы стать ее погибелью, ведь княжна полюбила, совсем как девка-чернавка. И не могла вытравить свою любовь из сердца, как бы ни старалась.

Харальд откинул с лица длинные, распущенные нынче волосы.

Но подле маленькой княжны, съежившейся на скамье будто пичуга, ему отчего-то всегда хотелось болтать. Он знал, что не вправе, и потому старался лишний раз даже в сторону ее не глядеть.

Не глядеть на волосы, что отливали золотом на редком солнце.

Скоро он передаст ее с рук на руки отцу, конунгу Гардарики Ярислейву*. И вернется в свою ледяную, суровую страну, и вскоре позабудет лицо княжны, перестанет видеть ее даже во снах.

Перестанет представлять, как нежна ее кожа.

— Харальд конунг, — Яромира заговорила с ним слегка хриплым от долгого молчания голосом, и он пожалел, что опустился нынче подле нее на скамью.

Он посмотрел на нее и провалился в бескрайнее, бездонное море, утонув во взгляде.

Опустил тяжелый кулак на дубовую, огрубевшую от соли скамью, и их пальцы соприкоснулись на считанное мгновение, и его словно хлыстом вытянули по хребту.