Чужая путеводная звезда

Тот Беседин, каким он был для всех окружающих, никогда не принял бы подобного решения, но новый Беседин, живущий в оболочке старого, забросил дела, забронировал единственную ВИП-каюту и в одиночестве отправился в плавание по бурному морю, которым были его взаимоотношения с Полиной.

Зная ее характер, он мог предположить, что она взбрыкнет, устроит скандал, сойдет на берег, пошлет его к черту, но она, увидев его, сначала… испугалась, из чего он сделал вывод, что путешествует она не одна и объект ее страсти здесь, на судне, а потом успокоилась и хладнокровно обыграла его в карты, где на кону стояла ее свобода.

Это Беседин научил ее играть в преферанс, и она, в своей отчаянной попытке от него освободиться, провела партию с блеском, а он, нервничавший слишком сильно, чтобы хладнокровно просчитывать ставки, проиграл.

— Я надеюсь, ты сдержишь слово? — спросила она, когда партия была позади. — Карточный долг — долг чести, или поступишь со мной, как с Ларссоном?

Имя собаки ударило по оголенным нервам, заставив Беседина вздрогнуть.

— Можешь быть уверена, — ответил он. — Я обещаю, что по окончании круиза не буду тебя преследовать. Знай только, что я всегда буду тебя ждать на тот случай, если тебе самой захочется вернуться.

— Мне не захочется, — просто сказала она. — Аркадий, не мучай себя, уезжай завтра. Тебе не нужен этот круиз, и тебя здесь ничего не держит.

— А что здесь держит тебя? — упрямо спросил он, все еще не желая признавать свое окончательное поражение. — Я был уверен, что ты при моем появлении сбежишь без оглядки.

— Крысы бегут с тонущего корабля? — задумчиво сказала Полина. — Нет, это не про меня. К тому же я действительно не могу отсюда уехать. Ты, как всегда, прав.

Следующие несколько дней Беседин пытался заставить себя сойти с «Посейдона» в первом же порту, но не мог. Видеть Полину было и мукой, и блаженством, и как нельзя лучше в эти дни Беседин осознал смысл русской пословицы «Близок локоть, да не укусишь». А потом он решил, что ее убили.

Глядя на мерцающий в хрустальном стакане виски, который не лез в горло, Аркадий до мелочей вспоминал всю гамму охвативших его чувств: ужас, отчаяние, ненависть к тому, кто поднял на нее руку, неверие, что она жива, снова ярость, но теперь направленная уже на нее, идиотку, согласившуюся на такую дурацкую, такую опасную игру, и облегчение, растекающееся по венам.