Магистр дьявольского культа

— А что тогда можно?

— Можно задавать вопросы.

Лань Цзинъи, понимая, что выхода нет, обратился к Лань Сычжую:

— Сычжуй, если я сейчас упаду в обморок, п-потом дашь мне переписать свои заметки?

Лань Сычжуй, не зная, чем ещё помочь, ответил:

— Хорошо.

Лань Цзинъи облегчённо вздохнул.

— Тогда я спокоен.

Лань Сычжуй ободряюще произнёс:

— Не волнуйся, Цзинъи. Уверен, ты сможешь продержаться до конца.

Только лицо Лань Цзинъи озарилось благодарностью, Цзинь Лин похлопал его по плечу и, всем видом выражая надёжность, заверил:

— Да, не волнуйся, если ты упадёшь в обморок, я тут же приведу тебя в чувство.

Лань Цзинъи насторожился и сбросил его руку с плеча.

— Поди прочь! Чёрт знает, какими методами ты собрался приводить меня в чувство.

Они как раз шёпотом препирались, когда на бумажном окне смутно проявилось кровавое сияние, будто кто-то зажёг в черноте комнаты красный фонарь.

Все разговоры тут же обернулись безмолвием, заклинатели задержали дыхание и сосредоточились на окне.

Красное сияние пролилось наружу через каждое отверстие в бумажном окне, создавая на лицах заклинателей иллюзию налитых кровью глаз.

Лань Цзинъи, дрожа, поднял руку.

— Учитель… почему… почему комната с виду кажется такой красной? Я… я никогда раньше не видел таких кроваво-красных фантомов. Неужели, когда это случилось, в комнате на самом деле горел красный фонарь?

Лань Сычжуй тихо ответил:

— Дело не в кроваво-красном фонаре.

Цзинь Лин:

— Участнику событий кровь заливала глаза.

В красном сиянии посреди комнаты неожиданно возникло кое-что ещё.

Стул и сидящий на нём «человек».

Вэй Усянь спросил:

— Цзинь Лин, вчера ночью ты видел именно такую картину?

Цзинь Лин кивнул.

— Только вчера я не смог рассмотреть, что она не просто сидит на стуле… а привязана к нему.

Как и сказал юноша, руки женщины, лежащие на подлокотниках стула, были крепко привязаны пеньковой верёвкой.

Остальные всё ещё всматривались в эту картину, когда в комнате внезапно мелькнула чёрная фигура.

Значит, там всё-таки был ещё один «человек».

И уже на его лице не оказалось ни век, ни губ, которые были отрезаны — ни моргать, ни закрыть рот он не мог.