Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

— Ты считаешь, что меня это должно расстроить? Впечатлить? Удивить? Я сам на тебе женился из-за договоренностей наших отцов.

В нем ничего ко мне нет, как и не было.

Расстраивает ли меня это?

Нет. Я все эти годы знала, за кем я замужем, но слова Вики меня возмутили.

Он был готов трахать мать невестки.

А как же элементарные приличия и принципы?

Даже у гуляющих мужчин они должны быть.

У Саши они были. Где-то глубоко под слоем дерьма, но были. У Виталия – нет. Никогда не было.

Но зря он считает, что я опять просто заткнусь, а после мою агрессию выплесну на кого-нибудь другого.

Психи моего сына, его метания, его отчаяние… обожгли меня.

— Вот ты продолжаешь считать себя умным и крутым мужиком, — пробегаю пальцем по краю чашки, — но сына-то чужого воспитал.

Теперь в его глазах горит не гнев.

Он растерян.

Его лицо, еще секунду назад застывшее в маске цинизма, обваливается. Щеки опадают. Глаза становятся круглыми, невидящими, как у рыбы, выброшенной на берег.

Он смотрит на меня, но не видит. Видит пустоту.

— Что ты… несешь…

— Помнишь нашего садовника? — я делаю невозмутимый глоток. — Генадий…

Мне двадцать, а ему было сорок. Мощный мужик такой с черными внимательными глазами и всегда потный. Часто работал лишь в одних штанах, и поде его загорелой кожей соблазнительно перекатывались мышцы.

Он меня как-то застал ревущей в беседке за живым лабиринтом. Я там спряталась от криков Виталия, который был недоволен тем, что я слишком долго болтала с подругой.

В общем, Гена утешил меня, а после на следующий день уволился и пустился в бега от греха подальше.

Его утешение могло стоить ему жизни, если бы все вскрылось.

Но сейчас он вероятно уже и сам помер от естественных причин.

Я родила Пашу, и Паша не был сыном Виталия, но никто и подумать не мог, что я способна на подобную гнусность.

Женщина рядом с нелюбимым и нелюбящим мужем способна на многое.

Я не отвожу взгляда от Виталия.

— Ты лжешь…

— Нет, — качаю головой. — Паша не твой сын, — расплываюсь в улыбке, — сюрприз.

Он вскакивает. Неловко, толчком, чуть не опрокидывая кресло. Стоит надо мной, дыша тяжело, гневно. Запах его одеколона, обычно едва уловимый, сейчас кажется резким, агрессивным, смешиваясь с запахом кофе и сладкого джема.

Я не боюсь.

— Я тебя убью! — рявкает Виталий, а затем замирает.