Многая лета

А нынче? Нынче она товарищ Зубарева — председательша Домового комитета бедноты, стало быть, советская власть.

Вздохнув, она в два глотка допила стакан кипятка, подкрашенный щепотью сушёной рябины, и встала. Время позднее, пора домой. Не торопясь — никто не ждал — она перевязала вокруг шеи мягкий кашемировый платок, выменянный у какой-то бывшей дамочки за шматок сала, и решительно захлопнула толстую книгу со срамными картинками голых баб и мужиков. Профессор Колесников из третьей квартиры говорил, что эта книга об искусстве Возрождения, и просил не пускать её на самокрутки, а отдать в библиотеку, мол, ценная вещь.

Шум и крики на лестнице заставили её взять в руку керосинку и выглянуть наружу.

— Здесь, что ли, Домкомбед?

Мария привыкла держаться настороже и хотя понимала, что перед ней революционный патруль, на всякий случай спросила:

— А вам-то что? Вы кто такие будете? Предъявите мандат.

— Редька тебе, а не мандат, — оборвал её пожилой красногвардеец в мятой папахе, — видишь, руки заняты.

— Да вы что, мужики? Куда мне её? — едва не в голос взвыла Мария. — У меня и так хлопот полон рот!

— А нам тем более такую обузу не надо. Мы город охранять поставлены, а не цацкаться с убогими. — Пожилой обернулся к солдату с ребёнком. — Давай, Сомов, клади чадо на стол, да пошли отселева. Некогда прохлаждаться: нас с караула никто не снимал. — Он косо взглянул на Марию.

Топоча сапогами, патрульные ушли, оставив на полу женщину, а на столе — орущего ребёнка. Он выгибался дугой возле чернильницы-непроливайки. От его настырного крика закладывало уши. Девочка — а Мария враз определила, что младенец женского пола, — была крепенькой и голубоглазой, со светлыми волосиками на потном лбу.

— Ори не ори, а видать, помирает твоя мамка, — хрипло сказала Мария, подбирая ребёнка на колени.