Многая лета

Лена подняла на неё залитое слезами лицо и, едва шевеля губами, пробормотала:

— Настя, ответь, если эвакуируют ценности, то значит Ленинград сдадут фашистам?

— Нет! Конечно, нет! — ужаснулась Настя. — Как ты можешь так думать?

— Я боюсь. — Лена поднялась на ноги и уцепилась руками в рукав Настиной блузы. Её глаза беспорядочно блуждали, пока не остановились на одной точке. Она отпрянула назад, словно увидела нечто ужасное, а потом схватила половую тряпку и звучно высморкалась. — Немцы всех нас убьют, ведь мы для них коммунисты, проклятые и отверженные.

— Я тоже боюсь, — честно призналась Настя. Она и вправду до остановки дыхания боялась за маму, за папу, за Капитолину, которая уже заявила, что уйдёт на фронт, за Эрмитаж, за Капитолининого Тихона, что отбивает сейчас атаки вражеской авиации, за Петропавловский собор с золотым шпилем и за ангела на Александровской колонне, что крестом заслоняет от врага небо над городом.

— Эй, послушай, — она легонько встряхнула Лену за плечо, — нельзя поддаваться страху. Понимаешь, нельзя! Иначе он нас съест с потрохами. Мы должны сопротивляться страху и неуверенности, в противном случае погибнем ещё до встречи с опасностью.

— Да? — Лена на мгновение зажмурилась, словно растерявшийся ребёнок.

Настя устало подтвердила:

— Да. А если ты не можешь перебороть свой страх, то уезжай, эвакуируйся, но панику здесь не сей. Сейчас не до того. Поняла?

Лена согласно кивнула, а Настя подумала, что из пары часов, отведённых ей директором, остаётся совсем немного, и поплелась искать место прикорнуть.

* * *"

"По законам военного времени в Ленинграде разрешалось подавать сигналы лишь в случае воздушной тревоги, поэтому литерный поезд тронулся от станции Ленинград-Октябрьская молча, без привычного для всех гудка.

Ввиду особой важности путь на платформу для посторонних был перекрыт, и поезд провожал лишь один человек — директор Эрмитажа. С непокрытой головой Иосиф Абгарович смотрел вслед уходящему поезду и плакал.