Многая лета

Горький комок из горла соскользнул вниз и придавил грудь около сердца. Перед глазами закачалось бледное лицо отца Петра и сваленные в кучу иконы, перед которыми она столько молилась и плакала. Невидящими глазами Фаина посмотрела на смутно знакомый дворик и мужчину, что шёл ей навстречу. Приблизившись вплотную, он становился:

— Фаина, да на вас лица нет! Что произошло?

Она не сразу узнала Глеба, но потом безвольно позволила увести себя в мастерскую, заставленную листами железа и буржуйками. На широком верстаке курчавились светлые металлические стружки.

В тонкостенную фарфоровую чашку Глеб налил тёплого чаю, щедро бросил туда три куска колотого сахара и подал ей в руки.

— Возьмите. Вам надо прийти в себя. Я могу вам помочь?

Отпив большой глоток, немного ожививший кровь, Фаина помотала головой:

— Нет.

Он заглянул ей в глаза:

— Тогда просто расскажите.

— Нет, — резко отказалась Фаина, потому что рассказывать было слишком больно и стыдно.

Тело внезапно скрутило болью, и чтобы справиться с собой, Фаине пришлось прильнуть к чашке с чаем. Чай был настоящий и сладкий. Она посмотрела на Глеба.

Он встал и прошёлся по мастерской. Тронул лоб, откинув назад волосы.

— Знаете что? Я попробую забрать иконы. Если они, конечно, долежат до вечера. Ну, может не все, но уж, как говорится, что Бог даст.

— Как? — ахнула она.

Глеб улыбнулся:

— У нас, жестянщиков, свои секреты.

Фаина поставила чашку на стол и встала:

— Я с вами.

"— Категорическое нет, — так решительно отрезал Глеб, что Фаина поняла — спорить бесполезно. Он прошёлся по мастерской и уже более мягко сказал: — У вас на руках ребёнок, и ему нужна забота. А я одинокий волк и имею право на риск.

* * *С самого утра настроение Ивана Сероводова было неважным, но с тех пор, как команда по изъятию церковных ценностей отбыла восвояси, а его оставили на посту у закрытого храма — испортилось хуже некуда.