Многая лета

* * *"

"Идти к Ольге Петровне не хотелось, но Капитолина кашляла и кашляла. Фаина уж ей и ноги с горчицей парила, и растирала разведённой самогонкой, и давала дышать над картошкой — ничего не помогало. Глядя, как маленькое тельце трясётся от кашля, Фаина тихонько плакала. Если бы человеку была дана возможность взять на себя чужую болезнь, то она, не задумываясь, поменяла своё здоровье на Капитолинину хворобу, но судьба обмен не предусмотрела, а уж правильно это или нет, не нам судить.

Доктор, к которому её отправила Надя, приложив кустистое ухо к трубочке, долго слушал ребёнку грудь и спинку, а потом посоветовал раздобыть барсучьего жира и поить девочку три раза в день по чайной ложке.

Хочешь не хочешь, а пришлось оставить Фаину на попечение Нади с Лидочкой и бежать на розыски Ольги Петровны, благо та оставила записку, где её можно сыскать по неотложному делу.

На улице апрель рассыпал по крышам брызги солнца и трудолюбиво плавил в лужах последние кусочки льда, похожие на стеклянные осколки.

Хотя ещё лежали сугробы, от влажных деревьев у особняка беглой балерины Кшесинской, ныне здания Петросовета, пахло весной и набухшими почками. Одно крыло особняка заканчивалось четырёхгранной башенкой с острым шпилем, другое венчало круглое окно в виде венка с чугунными листьями. Поговаривали, что от этого особняка есть подземный ход в сам Зимний дворец.

Фаина нахмурилась от того, что в важный момент в голову приходят всякие глупые мысли. Заправив за отворот край полушалка, она шагнула в ворота и сразу же наткнулась на крик часового:

— Стой, куда прёшь, дярёвня!

Нисколько не испугавшись, она отвела рукой штык, преградивший дорогу, и резко сказала:

— К Ольге Петровне Шаргуновой по личному делу.