Многая лета

Революция революцией, а обед для иностранных гостей пока никто не отменял.

* * *За ночь февральский ветер с залива потеплел и задышал туманами. На стенах домов появились мокрые пятна, на которых уже к обеду наросла снежная бахрома. Оттаявшие ветви деревьев чёрной паутиной выделялись на фоне серого неба. Снегу за прошедшие сутки навалило столько, что отряд красноармейцев шёл мимо не строем, а гуськом, ступая один за другим след в след.

Надя давно перестала следить за новостями, но слышала, что на заводах начались голодные бунты, а вчера власти ввели военное положение[25].

В разговорах соседи упоминали о демонстрации на Васильевском острове, где стреляли и есть много арестованных. Впрочем, большой мир существовал сам по себе, отдельно от Свечного переулка, долетая до её, Надиного, слуха лишь слабыми отзвуками. Если бы не необходимость поблагодарить Фаину за спасение, то она не вышла бы из дому. Сегодня ночью, на дежурстве, в приёмный покой больницы приполз один из беспризорников с ножом в спине. К утру он умер, и, отвозя тело в покойницкую, Надя прочитала короткую молитву об упокоении. Не вина этого мальчика, что мир оказался так жесток к своим детям.

Подойдя к бывшей москательной лавке, она попала в самый разгар горячего спора. У дома с вывеской «Детский сад» стояла Фаина, а напротив неё, руки в боки, квадратная баба с ногами-тумбами и крепенький мальчишка в справном пальтишке и заячьем треухе.

— Как это не возьмёшь? Как не возьмёшь? Да я на тебя самому товарищу Зиновьеву пожалуюсь! Разве для того мы своей пролетарской грудью свободу добывали, чтоб потом нашим дитям в местах отказывали?! — орала баба так, что в окнах первого этажа дрожали стёкла.

На крик из дверей детского сада выглянула тоненькая девушка с испуганными глазами и сразу же скрылась обратно.

— Я не могу взять вашего сына, — твёрдо произнесла Фаина. Было видно, что она выскочила наскоро, в накинутом на плечи платке и огромных чёрных валенках.

 — Вы не из нашей коммуны. Да и мест у нас нет. Все лавки заняты, детям сидеть негде.

— А мой мужик тебе лавку сколотит! — напирала баба. — Я как есть трудовой элемент, и нет у тебя власти самовольничать. Поставлена ребятишек нянчить — значит, бери всех и не кочевряжься.

Под громкий рёв сына она тычком отправила его в руки Фаине:

— Забирай, и всё тут!

Её крики потонули в шуме и гаме, потому что несколько мужиков внесли во двор фортепьяно.